X
**«Устрою тебе проверку на влажность, голубка», — его слова, прозвучавшие с пьяной откровенностью, повисли в воздухе откровенным кощунством.**
Сериз застыла на месте, глаза ее стали огромными, в них читался не просто шок, а животный, первобытный ужас от такой грубой и прямой постановки вопроса. Но времени на осмысление не было. Он, используя остатки силы и весь свой авторитет, уже тащил ее в спальню, ее сопротивление было тщетным, как трепет птицы в руке.
В спальне он, с методичностью, контрастирующей с его пьяной речью, раздел ее. Шелковый пеньюар упал на пол, обнажив корсет и холодный металл пояса. Дрожа, она выдохнула самый главный, отчаянный вопрос:
**«Ключи... Где ключи?»**
Его ответ обрушился на нее ледяным ведром.
**«Недоступны, — произнес он с странной, отрешенной искренностью пьяного человека. — Даже мне. Съел... или выбросил куда-то далеко. Уже и не вспомнить».**
Это была высшая форма контроля — не просто запереть, а уничтожить сам механизм освобождения, даже для себя. Создать ситуацию абсолютной, необратимой зависимости.
Затем его действия стали почти ритуальными. Он уложил ее, обнажив ее ягодицы. Его пальцы, холодные от ночного воздуха, легли на ее кожу.
**«Какое совершенство... — его голос внезапно смягчился, стал ласковым и задумчивым, будто он рассматривал изысканную скульптуру. — Все это хрупкое тельце... помещается в одной моей руке».**
Он приподнял ее таз, оценивая линии. Сериз, сгорая от стыда, зарылась лицом в подушку, пытаясь исчезнуть, сжаться в ничто. Инстинктивно она попыталась отползти, но его рука мягко, но неумолимо легла на ее поясницу, придерживая ее на месте.
**«Тише, тише, малышка, — бормотал он, гладя ее кожу тыльной стороной пальцев. — Никуда не денешься. Мы должны это проверить. Должны докопаться до истины».**
И в этом ужасающем контрасте — между похабной целью «проверки» и нежным, почти отеческим тоном, между ее абсолютным смущением и его созерцательным спокойствием — заключалась вся суть их отношений. Он был и тюремщиком, и поклонником, мучителем и единственным утешителем, а она — его вечным, стыдливым, бесконечно зависимым алтарем.