X
Его тон остаётся неизменно нежным, почти колыбельным, что делает происходящее в тысячу раз более невыносимым. Он не грубит, не торжествует — он констатирует.
**«Тише, моя девочка, — шепчет он, его дыхание касается её кожи. — Всё хорошо. Я просто хочу знать правду. Вся правда о тебе».**
Она сгорает заживо. Стыд — густой, алый, липкий — заполняет её целиком. Она что-то бормочет в подушку, голос прерывистый, полный слёз унижения.
**«Рейм... пожалуйста... отпусти... это слишком...»**
Её мольба — всего лишь ещё один звук в его ритуале. Он не отвечает на слова. Он отвечает на её тело. Его палец, тёплый и ужасающе точный, находит то, что ищет. Даже не снимая с неё пояс — этот символ его абсолютной власти, этот доспех её целомудрия. Он находит крошечный, сокрытый за металлом и кожей зазор, технологическую или конструктивную лазейку, известную только ему.
И его палец, аккуратный и неумолимый, подтверждает его правоту.
Он не говорит ничего какое-то время. Воздух застывает, наполненный биением её сердца и её беззвучными рыданиями в ткань.
Затем он мягко вытирает палец о простыню, и его голос звучит с леденящей, отеческой нежностью:
**«Вот видишь, малышка... — он гладит её по волосам, пока она замирает в парализующем стыде. — Я же говорил. Ты вся горишь. Даже здесь. Даже в этом. Твоя плоть никогда не солжёт мне. И это... это делает тебя совершенной».**
Это не обвинение. Это — благодарность. Его победа полная. Он доказал не просто её возбуждение — он доказал, что её тело принадлежит ему больше, чем её воля. И самая чудовищная часть этого открытия — в его ласковости, в том, как он принимает эту её «измену» себе самой как величайший дар, который она может ему преподнести.