X
Он заметил. Конечно, заметил. Он видел, как её взгляд, будто против её воли, прилипал к тёмной коже его перчаток, скользил по фактуре куртки, когда он вешал её. Видел едва уловимую задержку дыхания, расширение зрачков — крошечные, невербальные сигналы, которые она сама не осознавала или отчаянно пыталась подавить.
Однажды, когда она снова застыла, глядя на его руку в перчатке, лежащую на спинке кресла, он нарушил тишину. Его голос был негромким, вкрадчивым, словно он делился невинным наблюдением.
**«Знаешь, я давно хотел спросить... Тебя так завораживает кожа, — он провёл пальцем в перчатке по её собственному рукаву, не касаясь кожи, только ткани. — Интересно, о чём ты думаешь, когда смотришь на неё?»**
Она тут же отвела взгляд, щёки залил предательский румянец. **«Я не смотрела. И... ничего. Просто материал».**
Он мягко усмехнулся, его глаза сузились с пониманием, которое было для неё унизительнее любой насмешки. **«Не надо лгать, малышка. Твоё тело говорит громче слов. — Он сделал паузу, давая ей прочувствовать тяжесть его следующей фразы. — Может быть, ты представляешь... других? Сильных. Властных. Запах кожи, скрип... Альфа-самцов, что окружают тебя, делают что-то... пока я наблюдаю? Или пока они меня нет?»**
Идея была брошена так легко, так изящно, но она вонзилась в неё, как отравленный клинок. Это была не просто насмешка — это было обвинение в самой страшной, по их правилам, измене: в мысленной, в фантазии.
**«Нет! — её голос прозвучал резко, почти истерично. Она отпрянула, как от огня. — Это отвратительно! Я никогда... у меня нет таких... фантазий!»**
Она отрицала слишком яростно, слишком поспешно. Её протест был музыкой для его ушей.
**«Конечно, нет, — согласился он с мнимой лёгкостью, его взгляд при этом говорил обратное. — Зачем тебе фантазировать о других альфа-самцах... когда твой единственный — здесь. Правда?»**
Он не требовал признания. Он её уже получил — в её паническом отрицании, в дрожи, в румянце. Он не просто уличил её в тайном вожделении к материалу. Он намекнул на целый мир потаённых фантазий, которые, как он теперь знал, существуют. И теперь этот намёк будет висеть между ними — неопровержимый, ядовитый, вечный инструмент в его руках. Её отрицание стало лишь ещё одним подтверждением его правоты.