точка невозврата
точка невозврата - граница, при переходе на которую исчезает вероятность вернуться обратно, всякий результат невозможно обратить вспять.
angèle - ta reine
В предрассветном мареве мелькают приглушенные краплаковые проблески - солнечный диск уже готов появиться над горизонтом. Чонгук лениво ждет этого, хочет посмотреть на жаркий шар, почувствовать кожей тепло, но не так чтобы сильно. Больше он в этой жизни ничего ждать не будет - негласным обещанием виснет в воздухе. Хотя, если учитывать обстоятельства, в которых он варится последние полгода, ему бы лучше душу продать, чтобы кожа этим масляным светом пропиталась, а не покрывалась мертвенно-бледной дымкой раз за разом.
Свежий воздух выжигает легкие прохладой. Несмотря на довольно теплый октябрь, уходящая ночь сцапала себе все теплое и греющее, оставив Чона наедине с его леденящей душу оскомой. Чонгук замерзает и не потому, что одет только в легкую футболку да тонкие свободные штаны.
Редкие огни в ускользающей темноте города слабо отражаются на поверхности воды. Он смотрит вниз: вода не шумит, не брыкается, не бьется о каменные препятствия, подскакивая на них, споткнувшись, и вновь обратно вливаясь в буйный поток, она просто размеренно колышется, покрываясь едва различимой рябью от колебаний, посылаемых ветром.
Под его ногами - все и ничего.
Мост жизни пугает бледной дымкой сломленности. Однако Чонгук не боится. В его стиле сигануть с размаху с высокого обрыва, не заботясь ни о чьих волнениях, ни, уж тем более, о своих собственных. Рука еле-еле хватается за удлиненное горлышко пузатой на конце бутылки, пальцы все же съезжают, из-за чего красные капли бесформенным дождем льются в рябь воды.
- Проклятье, - выругивается Чонгук, протирая подолом футболки красные подтеки, и вновь прикладывается разбитыми губами к горлу.
Чимин легкой поступью подбирается сзади и становится аккурат за его спиной, улыбается своей фирменной солнечной улыбкой.
Чонгук на него внимания не обращает - глотает быстрее, чтоб утонуть в красном.
С него уже хватит.
Парень озорно щурится и перебирается через перила к Чону, садится на металлический выступ, подбирается по-кошачьи ближе: бедро к бедру, плечо к плечу и ногами мотать начинает над пропастью, да так, что у Гука каждая клетка внутри тела немеет, все импульсы сбиваются, скачут в хаотичном порядке. Но с виду Чонгук - скала, он себя льдиной представляет, визуализирует, как тонкой коркой льда покрывается.
Пак проводит ладонью по волосам, путаясь маленькими пальчиками в своих же локонах, и интересуется хитро:
- Ждешь кого-то?
Одинокие люди всегда ждут. Кого и чего, они сами не знают, но костями прорастают в этом чувстве. Жар костей не ломит, одиночество - тоже. Оно, как живой организм, пульсирует, извивается внутри. Растет, пока треснутый сосуд доверху не заполнит. Даже инородные предметы не так сильно в органы цепляются, как тягучее ощущение неполноценности и перманентное отсутствие чего-то важного.
- Что случилось? Ну, Гук-и, поговори со мной.
Бодает головой в плечо, мол, оттай уже, бука, а черные волосы, рассыпаясь по плечу, здорово контрастируют со светлой футболкой Чона.
- Так и будешь молчать, м-м?
Чонгук молчит. Он скала. Он льдина.
- Чонгук. Чонгук. Чонгук.
Пак, как заведенный, продолжает цепочку из чонгуковых звеньев. Чон уже подумывает не поискать ли ему выключатель. Слышать свое имя на чиминовых губах противно, омерзительно до боли, но он медлит. Слушает, слушает, как мазохист себя болью пытает, пытается под кожу это ощущение загнать и там навсегда похоронить меж застопоренных вен и сосудов.
Взгляд неосознанно скользит к собственным рукам. Множество маленьких татуировок на фалангах, костяшках и тыльной стороне ладони теснятся в куче разрывов эпидермиса. Алые полосы - неровные, оборванные, где-то зигзагообразные - разбросаны по светлой коже в хаотичном порядке. Что он пытался там вывести, сам Чон не понимает и разводить внутреннюю полемику по этому поводу не торопится. Формулу отторжения боли, возможно? Костяшки все еще ноют после свидания с пошарпанными стенами их парка. Про ожоговые следы от тушеных бычков, прямо возле вены, пульсирующей на запястье, и говорить нечего.
Пытается себя стереть из этой жизни, по кусочку, по крошке, но это чересчур медленно, как смерть от табака. Нет ничего совершенного, Гук не спорит, но его способы самолечения селят в голове плеяды смутных сомнений. Что хорошо - то плохо, а что плохо - то хорошо.
«Чонгук. Чонгук. Чонгук».
Когда он так размяк, что слова грудную клетку вскрывать начали, органы в фарш превращать, душу на мириады кусков исполосовывать?
Чон трет заживающие шрамы, чешет, потому что чешутся новые порезы всегда жутко, раздирает вновь, стягивая корку - моментально капли рубиновые появляются. Отводит глаза, страшное зрелище, но, черт, лучше бы он на свои раны, тупой болью тлеющие, смотрел, лучше бы расковыривал их вновь и вновь, пока не надоест, чем на губах Чимина зависнуть. Они пухлые, сочные, на ощупь конечно безмерно мягкие - иначе и быть не может.
Перед глазами стоят живые картины, как в слоу-мо. Он эти губы терзает, сначала нежно: с чувством, с расстановкой, желая помучить, посмаковать подольше, ведь слаще этих губ Гук ничего не пробовал (и не попробует), он уверен, даже плоды из рога изобилия не столь сладки, как эти губы. А потом, отпуская все поводки у внутреннего зверя, ненасытно впивается: языком внутрь проникает, лижет, обсасывает, со всех сторон жадно изучает, пытаясь насладиться вдоволь, кусает до крови, рвет тонкую кожу, но Чимину нравится, он с придыханием все движения ловит, сладкую боль терпит, потому что привык, потому что по-другому уже не может.
Но сейчас эти губы раздражают. Все на нервы давят, последние нити терпения рвут и вторят сами себе: «Чонгук. Чонгук. Чонгук».
- Ну что? - не выдерживая, скалится Чон.
Вскидывается, подбирается. Не давая опомниться тут же заявляет безапелляционно:
- Отвали. Я с предателями не разговариваю. А с тобой тем более.
Фраза грубая, отталкивающая, взгляд и того хуже - мрачный, до мурашек пронизывающий, но Пак загорается в мгновение. На губах восторженная улыбка сияет, ровный ряд зубов обнажая. Вся эта грубость настолько родная уже, что Пак в нее каждый раз очертя голову бросается. Просто потому, что другого не знает. Просто потому, что его звезды только в чонгуковой тьме ярко сияют.
Чимин елозит задом по металлической опоре моста - настолько он взволнован. Чон хочет оттащить его за шкирку, заранее предвещая неуклюжесть своего соулмейта, почти напрягается, чтобы схватить, чтобы не допустить роковой случайности, но одергивает себя.
С него давно уже хватит.
Парень опускает голову и вглядывается в водный омут. Ницше что-то говорил про бездну, но Чон не может точно вспомнить, что, и лишь задумывается о том, такую ли тьму видел Чимин каждый раз, заглядывая в его глаза, ведь там, за радужкой, таится что-то страшное, пугающее и донельзя деструктивное, он-то знает, но Пак почему-то никогда не боялся этого. Когнитивный диссонанс, трещащий в голове Гука, тонко намекает, что его заебали эти мысли, как и их хозяин.
- Оставь меня, наконец, в покое.
Чимин печально улыбается (добивает Гука воображаемой палицей по голове), кладет руки по бокам бедер, ногами болтает с особым усердием, как дите малое, и в даль смотрит, на рассвет, обоим застарелые раны вскрывающий.
- Кто еще кого в покое оставить не может.
И звезды эти в его омертвевших глазах совсем блеклые, не сияющие, как раньше, Чонгука пополам переламывают, уничтожая последние эфемерные надежды на спасение.