точка отсчета
точка отсчета - время, события, служащие вехой, отправным пунктом в развитии или формировании чего-либо.
Чонгук смахивает очередной звонок матери с протертого до матовой пленки экрана и сует его в узкий карман джинс. Она все еще тщетно пытается извиниться или и того хуже - завести разговор о его возвращении в Пусан. И каждый чертов раз у Гука возникает ощущение дежавю с этими ее короткими, почти истерическими возгласами и жалостливыми просьбами. Он не герой фильма «День сурка» и уж точно не маменькин сынок. Чон считает, что нет ничего страшнее женщины, впавшей в страдальческое умопомешательство, и он абсолютно прав. Ей-богу, лучше на живую перенести трепанацию черепа, чем еще хотя бы раз слушать тихий материнский плачь в трубке.
Он слишком гордый, чтобы признать, что не злится и давно простил за все плохое и хорошее. И еще более гордый, чтобы признать, что по-сыновьи нежно любит ее. Уехать оттуда было хорошей мыслью, безусловно. Но все эти проблемы, постоянно ковыряющие куски уставшего мозга, как нож для колки льда, никуда не делись, наоборот, они тихо движутся по следам Гука, безмолвно обитают в тени, скалясь и напоминая о себе в самые неподходящие моменты.
А еще, конечно, он бежал от возможности встретить свою недостающую половину. Бежал, потому что, по словам Гука, он и так целый. И ему нахуй никто не нужен со всей этой романтичной патокой по венам и сопливой лирикой по ушам - ох! - и, безусловно, смертью в один день. А как без этого? Чон Чонгук одинокий волк: всегда сам по себе, со своим особым на все мнением и своей непомерной для обычного человека гордыней за пазухой. Так зачем рушить что-то столь стабильное? Да и если хорошенько подумать, привести все за и против, Чон знает, что его соулмейту будет гораздо лучше без него. По дефолту. Дело даже не в ответственности, просто для каждого кролика приготовлен свой волк.
Ему не нужен кто-то, кто будет договаривать за него слова с хвоста одной мысли, не нужен тот, с кем он будет делить часть внутренней наготы, не нужна чужая вселенная, поделенная на два, не нужен тот, кто будет дополнять его как инь и янь.
Может, Чонгук не отказался бы от хорошего траха и бутылочки его горячо любимого красного на один вечер, но не более.
Он пытается поджечь сигарету, но продрогшие пальцы, обуреваемые легким тремором, совсем не слушаются. Голову посещает смутная мысль: «на костяшках неплохо бы смотрелись рисунки». Еще один пожизненный крест отправляется на склад к другим - откритикованным и заклейменным. Огонь вспыхивает только на четвертый раз, вольготно покачиваясь на легких порывах ветра. Чон достает небольшой баллончик с жемчужно-черной краской и начинает хаотично водить по стене поверх других цветастых граффити, зажимая при этом тлеющую сигарету в тонких губах. Дымные пары собираются во рту, неприятно лаская чувствительное небо. И узоры эти совсем странные, тонкие и неровные, обитающие на блеклой стене в полной разобщенности. В них ни скрытого смысла, ни особой красоты, но парень вполне доволен.
Закончив с росписью, он отходит. Любуется недолго, оценивает и, полностью удовлетворенный работой, подтягивает лямку фотоаппарата, свесившегося на бок. Чонгук не вандал, нет, просто любитель искусства. А если ты не можешь найти подходящий под твое видение прекрасного кадр, то почему бы не создать его самолично?
Щелкает несколько раз и тут же лезет в галерею, чтобы посмотреть на итог. Плохо, мысленно вздыхает Гук: струя дыма нагло вторглась в его композицию. Поэтому он выбрасывает недокуренную сигарету на землю и повторяет попытку.
В Yongma land, как и всегда по поздним вечерам, тихо и безлюдно. Парк купается в слабом свете карусельных огней и тенях гарцующих лошадей с главного аттракциона, а также переливах восходящей луны. Все здесь - застывшие во времени изваяния, которые несут ночной дозор за нарушителями. Откровенно плохо несут, если на чистоту.
Гука не волнует, поймают ли его за порчу имущества или за незаконное проникновение, он плевать хотел на предписанные правила и порядки. Да и с чего бы его должно хоть как-то трогать это? Все, что здесь есть, - заброшенные рухляди со своим поношенным, мусорно-изящным шармом. Но Чонгуку нравится здесь, нравится смотреть на теплое свечение карусели, прорезающее ночную темноту, нравится вдыхать странноватый запах сырых стен и металла после недавнего дождя, нравится просто быть здесь - среди ненужного. Этот парк - его личное плацебо.
Чон с новой сигаретой наготове садится на пыльный детский вагончик, крыша которого выцвела под жалящим солнечным куполом, затягивается глубоко, чтобы внутри все трещало, трепыхалось, как живое, и задумчиво вглядывается в подтеки краски на стене. Узоры уродливо плывут, таят на глазах, но Гука это не волнует, в его мозгу копошится что-то странное, что-то, что ищет смысл. Возможно, экзистенциальные черви уже добрались и до его мозга. Это напрягает, но похвально: умные (или хоть какие-то) мысли в голове - уже хорошо, они изничтожают стагнационные процессы, которыми, по мнению Чона, так заражены современные люди.
Гук вновь зажимает сигарету меж бескровных губ и прячет сухие руки в пятнах краски, которые ритмично гармонируют с маленькими белыми пятнышками - бывшими ранами, в сплошной карман тонкой толстовки.
Резкий звук за спиной невольно заставляет вздрогнуть и повернуть шею в сторону, из которой этот грохот донесся: какой-то неуклюжий идиот запнулся на карусели то ли о собственную ногу, то ли о высокий подъем и повалился меж гарцующих коней. Смешно было то, что на цветастом подиуме в стаде лошадей парень смотрелся гармонично в своем аляповатом наряде в виде несуразной «волосатой» кофты, матроски и с пастельно-розовыми волосами.
Обычно по вечерам здесь никого не бывает, это время принадлежит Гуку, поэтому парень недовольно хмыкает, смотря на незваного гостя и его раздражающий глаз прикид. Они в этом плане диаметрально противоположные: стиль Чонгука выдержан в темных однотонных вещах, вроде спортивной толстовки и узких джинс с конверсами, а это чудо... будто собиралось во время сигнальной тревоги и напялило на себя первое попавшееся под руку бабушкино барахло.
Чон еще пару минут осоловело смотрит на его неуклюжие попытки подняться и то, как он бедрами задевает то копыто, то чей-то изогнутый хвост, а затем, опомнившись, подскакивает, стряхивая с толстовки пепел и выбрасывая окурок. Он уже собирается уходить, точнее - дать стрекача, сверкая пятками. Сталкиваться с кем-то не хочется, настроение не то.
Мистер «аппетитные бедра» или «мистер ходячее несчастье», как его тайно успел окрестить Чон, замечает, что он не один в парке и радостно бежит туда, где его совсем не ждут. Это полный провал. Катастрофа, если быть точнее. В мгновение он подскакивает, все еще отряхивая пыльный зад, и восклицает недовольному Чонгуку в спину:
- Ух ты! Ты фотограф?
- Любитель, - бросает односложно Гук, даже не утруждаясь обернуться и взглянуть на собеседника. Хочет отделаться от него по-быстрому и свалить домой.
- Не думал, что сюда кто-то ходит в такое время, - продолжает маячить за спиной разноцветное чудо. - Я Пак Чимин, кстати, очень приятно.
- Чон Чонгук.
- Здорово... Знаешь, тут есть одно интересное место. Оно волшебное! Я могу показать. Сделаешь красивые фотографии.
- Ладно, но быстро, - что-то ему подсказывает, скребется, стонет далеко на задворках: «не иди, не иди туда», но Чонгук умело игнорирует это, заинтригованный таким поворотом.
Ему немного интересно, что этот Пак Чимин тут забыл, но спросить Гук не решается - боится, что из того попрут экспрессивно окрашенные рассказы, усложненные активной жестикуляцией. Чонгук этого не перенесет, он терпеть не может настолько активных и жизнерадостных людей, которые, по ощущениям, страдают дефицитом общения. Но, к ужасу Чонгука, розоволосый сам начинает неуемно тараторить о своей жизни. И за эти десять минут Гук узнает чуть ли не всю подноготную без пяти минут знакомца.
Чон выделяет лишь главное, что удалось запомнить: Чимин, как и он, переехал год назад из Пусана и приходится ему хеном, учится в какой-то там известной школе искусств на танцевальном отделении, а тут искал вдохновения и пытался придумать новые движения.
Гук искренне недоумевает от такого потока информации - новый знакомый говорит без остановки ни о чем и обо всем сразу - и еще не понимает, зачем ему эта самая информация сдалась. Но при всей раздражительности сложившейся ситуации Гук покорно следует за парнем, выжигая глазами худую спину и выступающие из-под кофты острые лопатки. Перспектива красивых и незаезженных фото в парке не может не подкупать.
Они подходят к укромному уголку парка и Чон из-за спины видит небольшой замок с двумя башнями. Возможно, это был задел для еще одного детского аттракциона или просто интересной инсталляции, но его бросили на пол пути: остался лишь каркас, ярко обделанный снаружи и пустой внутри.
Что за наеб, уже хочет возмутиться Чонгук, когда они протискиваются мимо штор из строительной пленки, служащей своеобразной дверью, но затыкает свое невежество на полпути.
Снаружи всего лишь недострой, но вот внутри... внутри почему-то проросли десятки красных роз. Они несмело выглядывают из-за пустующих оконных дыр, где должны были быть стекла, обвивают стенки замка из голого металлического профиля и гипсокартона, его хрупкий, на вид, каркас, сплетаясь сетью, царапают внутренности постройки своими шипами. Некоторые бутоны просто вываливаются, желая вырваться из клетки на свободу. На лепестках игриво скачут огоньки, посылаемые карусельными лампочками, создавая впечатление, будто розы в эту самую минуту объяты пламенем.
- Красиво же, да? Да, Чонгук?
Чон молча подтягивает фотоаппарат, пока Чимин возбужденно теребит его рукав и всматривается в профиль. Парень пристраивается, ищет наиболее выгодный ракурс, чтобы ничего не упустить и подобрать угол освещения, и делает несколько фотографий с разных ракурсов. Смотрит завороженно на единственную крепкую несущую стену и цепляется взглядом за написанную там маленькими буквами фразу, совсем рядом со стыком с потолком.
«Вечность - очень короткое слово».
И, вроде бы, в этой фразе ничего такого нет. Ни выдающегося смысла, ни красивого написания, лишь тонна пафоса и подросткового максимализма. Вроде бы ничего в ней экстраординарного нет, но Чонгука цепляет. Простая констатация факта, неприкрытая правда, и Гук сражен наповал. Он опять подносит фотоаппарат, присматривается в видоискатель, немного крутит объектив и щелкает несколько раз трясущимися пальцами.
- Ой, а я и не замечал ее тут раньше, - хихикает Пак, прикрывая рот длинным рукавом, - соулмейты, нашедшие друг друга, поспорили бы с этим.
В глаза Гука резко бросаются чистая кожа и незамутненный взгляд, устремленный на несколько кривых слов: парень трепетно ожидает назначенного судьбой человека, и одни мысли заставляют его загораться счастливыми искорками томления. Типичный дурак, верящий в эту глупость с предназначенными. И от чего-то Чон начинает беситься. Вот так, на ровном месте. Весь подбирается, замирает, не мигая, так не каменеют даже под дулом пистолета, и переводит злой взгляд на фразу.
- Все это - чушь собачья, - выплевывает излишне грубо.
Чимин всматривается удивленно в красивый, точеный профиль, обласканный слабыми проблесками света. Чон завороженно продолжает обгладывать взглядом эти несчастные буквы.
Разъясняет свою позицию нехотя:
- Все эти соулмейты, судьба и прочая ересь. Я не собираюсь быть с тем, с кем меня хотят свести какие-то ебнутые на голову высшие силы.
Чонгук - рационалист и скептик. А такие априори не верят в подобный магический вздор и небылицы, хоть они и определяют их жизни.
Внезапная откровенность доселе молчаливого знакомого немного сбивает Пака с толку. Он неуверенно крутит кольца, опоясывающие худые маленькие пальчики, и смотрит неопределенно вниз на помятые алые бутоны и ковер из сухих лепестков.
- Но... разве тебе не хочется найти своего человека?
- Все это херня, - повторяет Гук, будто так это станет правдой в последней инстанции. - Все говорят о предназначенных друг другу душах так, будто мы с рождения какие-то неправильные. Будто мы в одиночку и не существуем вовсе. Неполноценные, не цельные, бракованные. Не знаю, как остальные, а я вполне себе целый. Не хочу, чтобы все решала какая-то космическая сила, которая чуть ли не с рождения стоит над тобой и думает, с кем бы свести. И своего человека я сам найду, сам решу с кем и как, а мой соулмейт пусть идет нахуй. Даже знать его не хочу.
Он впервые за все время знакомства поднимает отчаянные, полные непоколебимой решимости глаза на Чимина. Глаза в глаза. И это просто здравствуйте-до-свидания для его сердца. То, что он видит, - землю из-под ног уводит, небеса с треском ломает, Чонгука, как скульптор мрамор, крошит.
Целые плеяды, мерцающие ярким теплым огнем, да таким, что душу изнутри прогревает, каждую клеточку языками ласкает, выжигая до основания все зарождающиеся чувства. Эти огни - один другого ярче - блестят алмазным блеском, фейерверками взрываются за доли секунды, но нигде. Столь яркий свет обитает в полной, беспросветной бездне. Ничего, кроме созвездий, там нет, и Гук заочно понимает: то, что видит сейчас Пак в его глазах и есть полотно, на котором эти самые звезды сиять начнут, сокрушительно ослепляя.
Это не глаза, это ебаная вселенная.
И судьба, которую он так сильно любит изобличать в несовершенстве, дала Гуку карт-бланш на нее.
- То, что я только что сказал... - заторможено хрипит Чон и ловит упоенный чиминовский взгляд, источающий тонны нежности и чистого человеческого счастья. Надежды. - Я своих слов на ветер никогда не бросаю.
Чон бежал из Пусана именно от этого, но, видимо, даже бегство иногда не спасает, наоборот, обрекает на душевные стенания.
- Я не понимаю, - все еще радостно хлопает глазами Чимин. - Мы же нашли друг друга, разве нет?
Чон подходит вплотную.
Нагло целует по очереди пару крохотных родинок на шее, а Пак вздрагивает, заливается краской по самые кончики ушей, почувствовав почти невесомые прикосновения шершавых губ, вздрагивает, когда чонгуков нос трется под подбородком, прямо около выступающей челюстной кости, вздрагивает, когда тот водит зубами по влажной от поцелуев коже, вздрагивает, когда рука нагло сжимает чиминов бок, пробираясь под кофту и считая реберные обода и пространство меж ними. Шея, как и щеки, заметно покрываются красными пятнами смущения. Кажется, Чимин, этот звездный мальчик, впервые в жизни настолько сильно смущен и счастлив.
Гук самодовольно ухмыляется и, облизывая губы, поднимает глаза на свою вселенную, он же теперь как наркоман будет с этими звездами - не проживет без дозы, и дышит ядовитыми словами в розовые скулы:
- Можешь любить меня, можешь быть рядом, можешь трахаться со мной, но я не дам тебе душевного удовлетворения, не буду питать нежных чувств или привязываться. Не хочу повторяться, но все же: мой соулмейт пусть идет нахуй.
По щеке Чимина медленно ползет открывающаяся рана: от середины щеки к основанию уха, будто Чон ножом полоснул по лицу, но нет. Он всего лишь сказал то, что Пак никак не ожидал услышать от родственной души. Отсюда и вытекают все эти погрешности - они незнакомцы, как же они могут быть родными душами, поделенными надвое? Пара капель стекает по щеке, перемешиваясь с покатившимися слезами из ошалелых глаз. Слишком много чувств и эмоций сегодня на него свалилось, Пак даже близко не понимает, как на все это реагировать, трясется околело от переизбытка всего. Чон ведет рукой по щеке, размазывает влажную кроваво-слезную субстанцию по бархату кожи, и вид у него при этом человека, которому откровенно наплевать.
- Как ты можешь так говорить... - ошарашенно шепчет Пак куда-то в район пепельного пятна на чонгуковской толстовке, ощущая не двигающуюся на его спине большую ладонь.
- Не все всегда складывается, как нам хочется, малыш.
Все те жестокие слова, крутящиеся на языке у Гука, пускай и остались еще не сказанными, потерялись в тонкой грани их личной драмы, но Пак прочувствовал каждое из них в затягивающей мгле черных глаз. Так и слетели его розовые очки - он осознал самую страшную вещь в своей жизни: не всегда нужны слова, чтобы ранить, они и есть раны. Не просто топливо, не просто инструмент. И не все раны способны со временем затянуться. Кости срастаются, шрамы затягиваются, но рубцы остаются тлеть на коже вечным напоминанием до самого конца. Остаются до тех пор, пока ты сам не истлеешь до пустоты в безрезультатных попытках найти для этих самых ран панацею.