а звезды сияют?..

jesse marchant - 7 & the fall

Окольцованные пальцы нервно дергают заевшую собачку молнии, но эффекта от этого столько же, как от чирканья кресалом зажигалки, в которой кончился бензин. В конечном итоге Пак просто перекипает и с силой, несвойственной, на первый взгляд, такому худому парню, рвет к чертям собачьим неподдающуюся застежку. Пестрые вещи валятся на холодный пол, где треснутый временем бетон, укрытый прослойкой подержаного линолиума, оттеняет блеск разномастных вещичек: прозрачный блеск для губ укатывается в сторону, зарядка свешивается закрученной вермишелью, мелочь отскакивает со звоном, не вскрытые упаковки из набора для похудения, блистеры от таблеток и пустая бутылка из-под воды, видимо, сегодняшний обед, летят под ноги.

Чимин вздыхает, бормочет что-то нечленораздельное под нос и шарит рукой в бездонной сумочной яме, но там нет того, что нужно. Разочарованно вздохнув, он тянет пальцы к боковому карману и недовольно цокает, сокрушаясь своей бестолковости, - пластыри все это время были так близко, он мог и не рвать дорогой рюкзак.

Чонгук совсем не удивляется (скорее мысленно смеется над его действиями), когда его соулмейт достает из внешнего кармана небольшую коробочку спасительных пластырей. У таких людей, как он, всегда за пазухой найдется какая-нибудь очень нужная хрень вроде влажных салфеток или детских вырвиглазных пластырей.

В гаражных отсеках всегда пахнет сыростью, прожженными газетами, на которых стоит перегревающийся радиатор и застарелой одеждой, покинутой и ненужной, но накормленной обещаниями - авось когда-нибудь пригодится. Однако сейчас стоит запах паров выветрившейся перекиси с металлическими нотками. Кажется, это место досталось Чонгуку в ходе цапанья с дальними сеульскими родственниками, Чимин не уточнял, да и не хотел влезать в семейные разборки, если уж на чистоту. Плакаты с известными американскими бейсболистами, куча коробок с журналами и кассетами старых корейских и японских фильмов, спортивные тренажеры и огромные плечистые куртки от классической робы охранника красочно говорят, что это место никогда не принадлежало 60-летним аджосси и аджумме, которые так упорно за него воевали.

Наконец, коробочка поддается, и из нее на тощие чиминовы бедра валится горстка радужных пластырей.

Гук закатывает глаза и морщит нос, хочет простонать: «за что, боже, мне этого шизоида подкинули». Но сдерживается. Лишь подпирает ноющим плечом стену и с неподдельным интересом наблюдает за отлаженными действиями. Пак аккуратно, будто стеклодув с многолетним опытом, корпящий над очередным хрупким произведением искусства, заматывает пластырь с очаровательным зайчиком на чонгуковой фаланге среднего пальца. Проверяет не слишком ли перетянута кожа и довольный своей работой приступает к следующему пальцу, вытягивая из коробочки новый пластырь, на этот раз с коалой. У Чонгука стерты в кровь костяшки, разодраны в кровавое месиво, исцарапаны фаланги так, что татуировки едва различимы. Пластыри мало чем помогут, но он молча принимает эти крохотные потуги помощи - привык.

Затылок приятно касается холодного бетона под тихое чиминово «не застудись», а под ногами мокреют выцветшие, порванные картонные коробки и пересланные из Пусана чонгуковские школьные тетради. Сюда бы диван и идеальное убежище готово.

Чон в наглую рассматривает: мажет взглядом по острым, почти до болезненности худым скулам, играющим на них теням уходящего вечера и здорово контрастирующими с бледной фарфоровой кожей. Цепляет взглядом серебряные серьги, выгодно подчеркивающие утонченность шеи, черт, падает в очередной раз в горящие пламенем звездные шары, выжигающие на его - Гука - костях формулу нежеланной любви в этих сосредоточенных глазах. Но больше всего зависает на руках: маленькие, тонкие пальчики, в обрамлении нескольких пар широких колец, которые щитами закрывают шифоновую кожу, и играющие под ними сплетения вен и сухожилий. До такой степени зрелище завораживающее, что хочется протянуть ободранную, окровавленную руку и коснуться. Погладить меж костяшек, испачкать частичкой себя, никогда не отпускать. Эта немыслимая ломкость и сияющая чистота принадлежит ему, верно?

И все это так бесит Чонгука, что он готов опять сорваться и начать колошматить стену куда попало или найти чье-нибудь раздражающее лицо и мутузить, пока силы не иссякнут. Он терпеть не может Пака с его этой идиотичной заботой, легкомысленной улыбочкой и необъяснимой преданностью ему, Чонгуку, человеку, который каждый день выворачивает его наизнанку, как последний садист. Это настолько болезненно, что на Чимине живого места не остается из-за синяков, ран и царапин. Но, заторможено думает Чон, в этой неправильности и кроется его совершенная прекрасность. Эти мысли, перебивающиеся, необузданные, изворотливые, аппетитно-жирные, как дождевые черви, все никак не могут прийти к консенсусу. Неужели этому глупому парню достаточно толчка вселенной, неужели все и правда предопределено, неужели он готов смотреть на чонгуков мрак всю оставшуюся жизнь?

Чимину не все равно, что творится в голове у его соулмейта, но за дюжину недель он приспособился и научился абстрагироваться. Гук позволяет быть рядом и Чимину эти подачки не нравятся, но парень довольствуется малым. Ведь это же лучше, чем вообще ничего, верно?

С одной стороны, он молодец, что не прогибается под чонгуковым цепляющим мраком, а с другой - Пак всего лишь упертый баран. Но с какой стороны не посмотри: идиот идиотом и остается. Эта детская наивность нон-стопом танцует с холодной циничностью Чонгука. Вальсирует в своей ничего не подозревающей невинной манере. Красивые метафоры это не про них, их парочка скорее занимается парной регрессией, если не двойным самоуничтожением.

- Тебе нужно быть аккуратнее, - говорит чиминов голос, такой же усталый, как и все вещи в этой затертой годами комнате, а Гук пытается выплыть из магической прострации. - Что все-таки случилось?

- Тебя это не касается.

Слова больно режут, но Чимин не чувствует физической боли - кажется на этот раз пронесло. Может, останется синяк где-нибудь на икре или бедре. Руки нервно трут сначала чонгуковы перемотанные пальцы под стать радужному всплеску на вещах Пака, а затем неуверенно касаются собственной перемотанной бинтами шеи, скрытой под малиново-оранжевым шарфом - отчего-то ей достается больше всего.

Они одинаково яркие теперь. Пестрят красками и привлекают внимание, как два мимикричных павлина.

- Чонгук-и, поговори с хеном, - еще попытка, но с ним все как горох об стену. - Я всегда готов выслушать, ты же знаешь. Пожалуйста.

У Пака взгляд совсем отчаянный, ему так сильно хочется достучаться, что он забывает о себе, о своей боли, о маломальских позывах голоса разума. Есть стены, которые ни кувалдой, ни экскаватором для сноса зданий. Такие обычно отстраивают внутри витиеватыми лабиринтами и забывают сделать выходы наружу. И как попасть в крепость со рвом, если у тебя ни лестницы под рукой, ни даже стремления - рубится на корню.

Вся эта печаль - громкая. Когда Чон выдергивает свои холодные руки из его и отворачивается, смотрит на пыльные боксерские перчатки, почти приходящиеся в пору - еще годик-другой и дорастет, а в детстве так неудобно было, все сваливались. Он воротит нос от помощи, лишь бы не ловить с придыханием каждый кадр своего ошеломительного закрытого представления - театр заколочен, там звучит эхо тишины. Отчужденность и нехотение сдаться внутри него ложится тонким шлейфом, как заметающая пороги и ступени метель. Она его изнутри подмораживает, чувства притупляет и не позволяет ощущать что-то иное - лишь бескрайние снежные просторы, исходящие холодной промозглой аурой.

А Чимин не знает, греют ли его звезды чужое горе, да и должны ли.

✘✘✘

Чон молча смотрит на него улыбающимися глазами и отходит к стене, съезжает спиной по ней, пачкая новую косуху, а Чимин подкрадывается рядом и прижимается к нему, подрагивая, как замерзший котенок. Одной рукой Чонгук приобнимает костлявые плечи, изредка поглаживая горящую огненным теплом шею, а другой берет потрепанный теннисный мячик, крутит, рассматривая грязные округлые бока.

- С Японией покончили. Давай Германию, - выжидающий взгляд скользит по прекрасному в своей задумчивости чиминовскому лицу.

- Гитлер, Карл Маркс, м-м-м...

- Rammstein и Scorpions. Гессе, Гете, Эйнштейн, - мяч упруго отскакивает от противоположной стены с каждым именем. - Бах и Бетховен сюда?

- Кажется оба, давай проверим.

Дрожащие от холода пальцы скользят по экрану, набирая в поисковике фамилии.

Удостоверившись в правоте Чонгука, Пак радостно выдыхает:

- Бинго. Оба немцы. Отто фон Бисмарк.

- Марлен Дитрих.

Чимин легко смеется, упираясь головой в чужое плечо - до пронырливых мурашек на чонгуковой коже.

- Напомни, зачем мы вообще это делаем?

Большая ладонь Чона перебирает светлые волосы - прядка за прядкой - это уже превратилось в его личный фетиш, хотя, если на чистоту, Чим весь целиком сплошной чонов фетиш, этакий запретный ядовитый плод - надкусив однажды, будешь грезить о его вкусе всю жизнь. А Пак совсем не против. Вот так сидеть, прижавшись щекой к крепкому плечу, чувствовать равномерные движения поднимающейся грудной клетки и ощущать редкие, глухие сердечные биты где-то в глубине, вдыхать носом любимый терпкий запах дезодоранта, мыла и выветрившегося одеколона и чувствовать руки, обвивающие тебя, все это - чистое наслаждение для Чимина. Он бы провел так целую вечность, будь у него шанс.

- Говорят, это память развивает, - смущенно хмыкает Чон. - А еще мне нравится слушать твой голос. Нравится ощущать твое тепло, нравится вдыхать запах... это сводит с ума.

✘✘✘

- Долго ты, блять, будешь меня игнорировать?

Пак, после осушенной бутылки сухого белого, пьяный и немного сонный из-за дневной тренировки и усталости, разливающейся в мышцах, в отличие от Чонгука, который размеренно пригубляет по крошечным глоткам любимое красное. Они сидят на лодочке в своем парке друг напротив друга уже пару часов, тщетно пытаясь согреться и поговорить, как нормальные люди. Мелодия перестукивающихся на фоне лампочек, дергаемых порывами ветра создает приятную атмосферу, но не располагает.

Чимин мысленно на другой планете в другой параллельной вселенной, и он был бы счастлив остаться там навечно. Недавно ему снилось, как они с Гуком счастливо проводят время вместе, и когда он проснулся весь в слезах, ловя последний сонный полустон на своих губах, было действительно страшно. Страшно, что такого никогда не будет. Страшно, что Чонгук так и продолжит терзать его и его чувства своими безумными идеями о несовершенстве соулмейтов. Страшно, что стены навсегда останутся стенами.

Пак поворачивает рассеянный взгляд налево и видит пару злых темных глаз с бурлящей где-то на дне, закипающей темной мглой и скривленные в неестественной гримасе губы.

Когда они успели так близко сесть?

- Что? - переспрашивает, неловко потирая сухие пряди на затылке. Он слишком часто красит волосы - скоро от них мало что останется такими темпами, но блонд отныне - его любимый цвет, потому что именно такого оттенка у него были волосы в том сне.

Чон грубо поворачивает светлую голову к себе, стискивая подбородок. Ему нравится этот оттенок. И не нравится, что его соулмейт любит неординарно подходить к своему внешнему виду. Чимин синонимичен всему, что «слишком». Но все же. Он надавливает на подбородок хена, тот невольно приоткрывает влажные, отдающие алкогольным блеском губы, и сжимает, заставляя снежную кожу краснеть под пальцами.

- Не смей носить блядские линзы. И очки. Я хочу видеть, как в твоих глазах отражаются звезды.

Пак недовольно хмурится, пытается вырвать голову из захвата, но естественно проигрывает - Чонгук очень сильный. Прикусив губу, он сдается. Кивает, мол, хорошо, не буду. А довольный Чон прикрывает глаза от наслаждения, прижимается к его виску лбом, водит слегка, ловя бархат теплой кожи, наслаждается властью, практически упивается ею. Он для Чимина бог, и они оба это знают.

Чимин пробирается кончиками пальцев под слабо затянутые бинты и размашистыми движениями чешет только начинающие заживать раны. Чон лениво открывает глаза на шум, ибо привычное молчание рвется под легким копошением. Гук мгновенно хватает руку Пака, его ногти уже все покрыты слоем крови, под ногтями - сдернутые коросты и крошечные кусочки ороговевшей кожи. Он сжимает руку хена, несильно, но настойчиво, мол, не надо, хватит делать себе больно, я ведь всего тебя чувствую и все твои раны тоже, мне не нравится, когда кто-то кроме меня делает больно, даже ты сам.

- Чешется, - коротко жалуется Чимин.

- Знаю, - выдыхает Чон и выцеловывает на чиминовой руке известный только ему орнамент - целует все порезы, все зажитые, обесцвеченные шрамы.

Они, как параллельные прямые, никогда не должны были пересечься, но судьба - дама капризная и часто лишена такой важной составляющей как логика. Они просто встретились, просто заговорили, так бывает, иногда на порог заявляется то, чего ты совсем не ждешь, как огромная коробка с кроваво-красным бантом от неизвестного отправителя. Что в ней - загадка, пока не откроешь - не узнаешь. Так почему бы просто не окунуться в это с головой и не решать проблемы по мере их поступления?

Чон тянет на себя захмелевшего Пака - тот податливый совсем, его сейчас хоть узлами вяжи - властно сажает на колени, раздвигая его упругие ноги. Держать их, надавливая на кожу сквозь тонкую ткань штанов, одно удовольствие. Гук находит в слепую его губы, ласково, совсем несвойственно себе целует, облизывает по очереди нижнюю, потом верхнюю, ловит тихие вздохи. Тянется к уголкам губ, не оставляя без внимания ни одного крошечного кусочка пухлого рта. А с первым стоном проникает внутрь: там теплое небо, мокрый язык с привкусом белого сухого и эйфория. Сочно, вкусно, до исступления приятно.

- В такие моменты, - шепчет хрипло Чонгук, забираясь ледяными пальцами под черный свитер, - ты не можешь мне доверять, потому что я могу не остановиться.

- В такие моменты, - ответный шепот жалит пульсирующие губы, - ты не доверяешь себе, поэтому не можешь остановиться.

Чимин рефлекторно хочет сжать колени, чтобы почувствовать давление, близость и одновременно с тем - отстраниться, чтобы перевести дух, но, в итоге, падает ниц перед своими крышесносящими желаниями и просто отдается этому моменту весь и без остатка. Влажным лбом утыкается в чонгуково плечо, очки в тонкой оправе съезжают куда-то в бок, и раздраженный мешающим фактором Гук, просто снимает их и выбрасывает в неизвестном направлении.

Пак сдавленно стонет в район напряженных мышц шеи, когда Гук вбирает в рот мочку его уха, посасывает слегка, цепляя зубами окольцовывающую мочку серьгу, настойчиво играет с ней кончиком языка. Младший с нажимом скользит рукой вверх по бедру, проводя парой пальцев между, в опасном расстоянии от оттопыренной ширинки. В какой-то момент Чимину кажется, что он готов кончить только от этих минимальных ласк. И он не хочет думать, виноват алкоголь или предопределенная судьба соулмейтов, он просто хочет чувствовать Чонгука настолько близко, насколько это вообще возможно.

Когда он чувствует между раздвинутых ног и упругих ягодиц упирающийся в джинсы возбужденный член Гука, его покрывает электрическая дрожь, заводя все чувствительные точки на максимум. Чон же продолжает убивать Пака своей всеобъемлющей нежностью: возит, едва касаясь, эмалью зубов по выпирающей ключице из-под излишне растянутой Чоном горловины, скребется кроткими ногтями по пояснице, обводит самозабвенно выпирающие острые позвонки, мгновенно переходит со спины на бедра и мнет их так, что Чимин уверен - на утро он обнаружит бледно-синие отпечатки пальцев, как неопровержимую улику собственного преступления.

Но сейчас ему все равно, сейчас он готов дать Чонгуку полный карт-бланш, лишь бы тот продолжал сводить с ума, готов пойти на поводу у желания сопряженного с пьяным рассудком.

В какой момент ему становится плевать, что кто-то посторонний - работник парка или проходимец - может увидеть, как его голая задница прижимается к не освобожденному от спортивок члену, Чимин не знает. Все, что он чувствует - свисающие не доснятые джинсы с лодыжки и желание, чтобы из него вытрахали всю эту любовь. У них ни смазки, ни презервативов, но Пак молодец, он всегда подготовлен - в заднем кармане находится одна резинка, перегнувшись, он цепляет ее пальцами и держит, как нечто ценное.

Парень откидывает голову назад, хватаясь обеими руками за чонгукову шею, шепчет блядушные слова горячими, влажными от поцелуев губами вроде «возьми меня», «вставь быстрее», «хочу тебя». Размеренно, с оттяжкой приподнимается и опускается, трется упоенно, имитируя, как трахает Чона в своей бесстыже похотливой манере, как насаживается на него, и все шепчет чонгуково имя без остановки, будто пленку кассеты заело, хочет почувствовать его всего кожа к коже, а не вот так, сквозь оковы не доснятой одежды.

- Боже, - кадык на белоснежной шее Чонгука дергается, - ты такой бесстыжий, хен.

Это одновременно звучит и сладко, из-за подкатившего неудержимого экстаза, и издевательски. В его стиле.

Упиваясь несколько секунд коротким звуком разъезжающейся молнии, Гук улыбается как-то по-мальчишески искренне, когда Чимин льнет к голой груди, откидывая полы кенгурухи. У Чимина от этого сердце колит иголками, потому что эта улыбка - единственное, ради чего Пак теперь по утрам вставать будет.

А Чона это чувство полного подчинения и собственнического владения опьяняет сильнее любого алкоголя. Он даже не понимает, что, как и почему, просто хочет оттрахать своего Чимина до состояния бессознательности, до срыва голоса, до того, что он утром даже подняться на ноги не сможет. Парень зубами стягивает уже болтающиеся бинты и вылизывает каждую царапину, каждый малиновый разрыв на хрустальной шее.

Чимин поскуливает от приятно лижущей внутренние клеточки боли и того, как указательный палец, смоченный слюной, тяжело проталкивается в него. Чонгук знает, где его простата, знает под каким углом и с каким нажимом, чтобы показать и Чимину отголоски тех самых звезд. И делает - разрабатывает поступательными движениями, медленно трахая своего соулмейта пальцами, уже двумя, чего тянуть-то, а затем замедляется - упирает два сложенных пальца в железу и массирует. Пак откидывает голову, протяжно выстанывая чужое имя и открывая Чону вид на свой дергающийся кадык, испещренный уродливыми полосами. Презерватив падает из дрожащих рук куда-то за бортик лодки и ничего не остается, Гук меняет изначально заданную траекторию за доли секунд - другой рукой берет оба члена и с оттяжкой надрачивает, так, как им обоим нравится.

Пак задыхается стонами, когда пальцы вновь начинают двигаться в его заду в такт двигающейся по сочащимся членам ладони, каждый раз попадая по простате - близко - и шепчет обрывчато Гуку, утопая в нем безвозвратно:

- Я люблю тебя... Люблю. Ты даже не представляешь...

- Знаю, - отрубает хриплый из-за выкуриваемых годами сигарет и подпитываемый желанием голос.

Правильно ли это, что ему предназначена судьбой такая пара, Чимин не задумывается, он просто счастлив не быть один, счастлив, потому что вчера в очередном сне в полусонном состоянии и каком-то странном порыве страстного затуманенного рассудка (на самом деле он просто перепил соджу) Гук прошептал ему фразу, въевшуюся не сводящимся пятном в память.

- Чим-чим, - мечтательно зовет Чонгук из царства сна, и только когда в него въезжает пара магически-звездных глаз продолжает, - я всегда думал, что все это напускное, фальшивое, ну, знаешь, эти фразы вроде «дышать только этим человеком могу», «умру без него», «сердце рядом с ним из груди выскакивает»... пока тебя не встретил.

И хоть он не видит тех звезд, о которых постоянно упоминает Гук, Пак уверен: они сейчас сияют ярче солнца и скопления всех вместе взятых галактик, потому что сны иногда сбываются. Да?..