критическая точка
критическая точка - пик, в котором все частные производные обращаются в ноль.
nessa barrett - i wanna die
Что такое судьба? Твой личный мрак, с которым проживаешь бок о бок секунды.
Что такое любовь? Ох, Чимин может точно сказать, что...
Каждая капля пота, стекающая со лба, будто давит на голову, там то ли звон, то ли тотальная глухота - не понять сразу. Ощущения смещаются на одну линию и становятся единым целым, но кое-что очевидно: неприятное чувство. Иногда сломленность заметна снаружи: ее не спрятать под кожу, не запихнуть глубоко в отбивающуюся от реберных стенок мышцу, она как вирус, что поражает изнутри и в момент пика показывает свою червоточину.
Расстегнутая олимпийка, совсем не в стиле Чимина, съезжает по острым плечам и держится у сгиба локтей, длинные серьги-кресты колышутся с каждым движением туда и обратно, как маленькие маятники отсчитывающие время до момента собственной остановки. После четырех часов в танцклассе, ему не удалось даже переодеться и принять душ, Гук всегда такой: не оставляет выбора, прет танком на пролом, вся его мораль зиждется на ломании стереотипов, отвергании норм и установки собственных правил.
Однако, того стоило ожидать.
- Да-а, малыш, - хрипит надрывно. - Вот так. Ах-х, черт.
Чон прерывается лишь на тяжелые вдохи, такие же как в прошлый четверг, когда Чимин не выдержал и накричал на него, кажется впервые за все их обоюдоострые отношения. Было страшно смотреть на разъяренного брюнета, еще страшнее осознавать, что он меняется. Это перенятое. Не его Чимина. «Виноват тот хмырь. Надо объяснить ему, что значит чужое», - думал Чонгук, когда пакова спина медленно удалялась и угасала на фоне мерцающих гирлянд парка, а он заливался любимым красным прямо из горла.
В ту ночь он долго курил, собирая пепел в жестяную банку из-под крекеров, смотрел на свое старое граффити, написанное в день их первой встречи, оценивал его как какой-то толстосум псевдоценитель искусства, а после сидел на осколках шифера уже с новой бутылкой (только б Чимин не узнал) и мыслями далекими, но близкими к звездам. Ему захотелось бросить фотографию, захотелось что-то изменить. Может, начать заново? Да, все требует переосмысления в конечном итоге - застревающие на обочине знают это лучше всего. Жизнь движется вперед и не станет ждать опоздавших. Чонгук подумал о том, что может пора идти с ней в ногу, хотя бы раз попытаться отбросить мрак и потянуться к свету.
Руки пытаются покрепче ухватиться за бедра, потому что ладони периодически съезжают к коленям, настолько кожа Пака влажная.
Примирительный секс всегда радовал Чонгука гораздо больше, как и приносил большее удовлетворение. С шеи прямо над его головой, розовой и рассеченной, но сейчас - заживающей, падает на его щеку маленькая рубиновая капля. А затем еще пара - прозрачных. Все ощущается по-другому, не так, как обычно, будто они наконец свернули с проторенной месяцами дорожки и вышли к пустому пляжу с колышущейся у берегов водой.
То, с каким усердием Чимин объезжает его - странно, но чертовски приятно, чертовски правильно. Пак упирается одной ладонью в изголовье, а второй давит на грудь и все усерднее скачет на члене. То, с какими хлопками он опускается, с какой силой бьется собственной мошонкой о чонгукову кожу, доставляя своему соулмейту удовольствие, дарит ему частичку чего-то особенного. Той самой связи возможно, которую Чонгук всегда отвергает.
Не то.
Он чувствует, как собственный член бьется о живот мокрой головкой, покрасневшей и чувствительной, на грани болезненности. Чувствует, как член Гука, каждый раз проникая глубоко, трется о стенки, идеально доставая до простаты и мажа по ней с каждым разом все сильнее. Чувствует, как их обволакивает терпкий запах утомленных тел и секса.
Приближаясь, Чонгук хватает худую талию и сдавливает розовую кожу на боках, отчего-то она больше не болезненно белая, как фотобумага в забытой пусанской студии, отчего-то бока Чимина стали упитаннее, будто на костях наконец начала расти плоть, а затем толкается навстречу, проникнув максимально глубоко и выбив из Чимина удивленный скулеж, когда головка с силой утыкается в расстимулированную железу. Он продолжает подкидывать бедра, короткими и точными толчками, пока кончает в резинку, все разбивая Пака на кусочки - Чонгук всегда делает это.
Кончив, Гук ощущает, как растраханная задница продолжает сжиматься вокруг обмякающего члена. Его мальчик тоже должен кончить, поэтому он лениво надрачивает чужой член, особое внимание уделяя головке: массирует ее, знает, как Чимину нравится это, и когда вот он - пик искушения - внезапно останавливается, неотрывно смотрит на звезды, пытаясь рассмотреть привычный ярчайший блеск.
Знала ли судьба, что такое равноценный обмен?
Приказывает:
- Скажи, что любишь меня.
Чимин молчит.
Рука шуршит по смятым простыням, ложится на левую щеку и с такой тоскливой лаской поглаживает, что что-то внутри Чонгука обмирает в этот момент, съеживается, стенает, как замерзший под ливнем одинокий зверек. Паков большой палец скользит от нового пирсинга в брови, гладит по виску и проверяет на мягкость щеки. Всего лишь три касания по щеке большим пальцем, и Чон закрывает глаза - невыносимо смотреть на эти звезды сейчас, затянутые пеленой влаги.
И когда, засыпая, Чон не чувствует привычных рук вокруг своей талии, вдруг осознает - это было не прощение. Не просьба вновь вернуться к исходной траектории, не примирение двух враждующих сердец.
А прощание.
✘✘✘
Фениксом не становятся, им рождаются. Означает ли это предопределение того, что в какой-то момент тебе придется сгореть? А если пепла в жизни и так чересчур много и все это твоих рук дело? И обязательно должен быть кто-то, кто сможет поджечь, спалить тебя до основания. Будет горячо, адски нестерпимо, пахнуть жженой плотью, но в конце... А что там собственно в конце?
- Ты почему не ешь ничего? - взволнованным голосом Чона можно стены рушить, он так и звенит, так и резонирует. Но не фальшивит, больше нет. - Чимин, ты и так худой, кожа да кости. Так и знал, что твои тренировки до добра не доведут.
Чимин смотрит отчужденно, раздавлено. Только дурак не заметит, что что-то не так, но Чон не замечает. Точнее искусно игнорирует. Это его плацебо, отвлекающий маневр - увести себя от того, что делает больно. На них даже люди в кафе оборачиваются, за спинами шепчутся, как отголоски ядовитых змей. Они ошибочно полагают, что такие вещи могут остаться незамеченными.
«Что это с ним?»
«Странный какой...»
«Такой истощенный, еще и весь в шрамах».
«Он точно трезвый? Руки-то трясутся».
«Кого-то он мне напоминает, будто по телевизору его видел... Ты шутишь, какой еще айдол? Таких растоптанных туда не берут».
- Я не голоден, Чонгук-и. Сыт по горло.
Улыбка Чимина затравленная и так калечит все внутри, что Чон теперь тоже есть не может. Ком в горле разрастается, скручивается сильнее. Он песком уже дышит, легкие выбить бы да не поможет. Только винить кроме себя некого, к сожалению.
- Пойдем. Нас ребята ждут.
Чонгук расплачивается, накидывает утепленную куртку и идет на выход, у дверей оборачивается - Чимина ждет. Он встает, некогда аппетитные бедра - сейчас опять худые, костлявые меж столов проскакивают, почти углы собирают, ноги соблазнительные грациозно по полу перебирают. Чимин же танцор, ему положено быть плавным и собранным. Но вид этого убивает. Для Чона ничего и никого не существует. Больше нет.
Когда кишащее змеями место оставлено позади, Чонгук косится на парня рядом:
- Ты не слишком легко одет?
Чимин смеется. На нем лишь тонкие брюки и тот самый черный свитер - тот, который Чонгук так любил стягивать с Пака в их парке.
- Дни не стоят на месте, Чонгук-и, а ты - да. Застыл, как вкопанный. Не дышишь, не слышишь, не видишь. Жизнь циклична, твоя боль тоже. От нее, как от сожалений избавиться нужно, но ты продолжаешь вновь и вновь в нее укутываться, - Чимин останавливается, оттягивает горловину тыкаясь туда холодным носом и вдыхая выветрившийся запах своего одеколона. - Мне не холодно. А тебе?
Он понимает очевидное - вопрос никак не касается температуры на улице.
Чонгук на него косится странно, но задать вопросы не успевает - Хосок ему в руку мертвой хваткой цепляется.
- Неужели! - цокает языком взгляд при этом строя какой-то до жути взволнованный. - Человечество сколько лет потратило в процессе эволюции, чтобы добиться современного прогресса, а тебе трудно взять трубку?
- А... - взгляд растеряно смотрит на Чимина, слишком сильно концентрируясь на последних словах танцора. - Извини, хен. Мы решили по пути в кофейне посидеть. Я не уследил за временем.
Хосок, уже подтащивший Гука к бару, где они должны встретиться с Джуном и Джином, застывает, оборачивается на Чонгука. На Чимина даже не смотрит. Чонгук думает, что это его вина и его влияние - он Пака окрестил предателем перед всеми друзьями, но сейчас вроде что-то потихоньку начало налаживаться. По крайней мере это скребущее чувство в груди точно не плохое.
- С тобой все в порядке?
- Что за странные вопросы, хен, - хмурится Чонгук, незаметно хватает Чимина за рукав, тащит к шумной улице перед баром, где они оба могут окончательно потеряться.
Чонгук не отпускает.
✘✘✘
Он самозабвенно водит кистью по стене, вырисовывая звезды. Пальцы вкупе с манжетами рубашки заляпаны черными пятнами въедливой краски. Закончив, он смотрит на его личный небосвод с надписью в центре: «вечность - очень короткое слово». Теперь и его искусство навсегда будет запечатлено в маленьком мирке увядающих роз.
Возможно, Чонгук так и останется в поисках утраченного времени, возможно, он никогда не сможет вывести с кожи эти следы нежности, возможно, он будет вечно слышать этот сладкий смеющийся голос над ухом. Возможно, он когда-нибудь оправится, хочется верить Чону, но в глубине души он знает, что когда люди прорастают в тебе настолько глубоко, потеря равносильна смерти.
Взгляд падает на пару стеклянных бутылок, белого и красного, которые они оставили тут в прошлый раз. И возможно впервые решение приходит настолько быстро, не заставляя себя ждать ни секунды.
Он утыкается лбом в стену и шепчет, желая, чтобы его услышали не голые стены, а любимый человек:
- Ненавижу тебя, ненавижу. Ненавижу, слышишь?
Кожу от сгиба локтя до самого запястья разрезает: кровь бежит тонкими нитевидными ручейками, орошая алые лепестки у основания стены. Боль сейчас единственное, что заставляет его чувствовать себя живым.
- Чонгук, - почти стонет беспомощно Чимин, - давай прекратим это. Мы оба устали.
Сейчас предпочтительнее получить с сотню другую ударов жестких ферул, чем продолжать стоять вот так вот и цепляться за утраченное.
Этот трагикомический эпос надоел уже обоим, они замотали друг друга в колючую словесную сеть, где каждая буква впивается в плоть гвоздем до самого мяса, полили бензиновым соусом из обоюдных обвинений, не разбираясь в сути, и подожгли бездействием. Авось само устаканится, авось само наладится, авось вернется на круги своя. Но всем известно, что у жизни, главной суки вселенной, «авось» не котируется от слова совсем.
- Только в моей тьме твои звезды могут сиять ярче всего.
Нет того, чего бы он не знал о себе, но всегда есть то, в чем он себе не признается.
✘✘✘
Белый - цвет смерти.
Белый отныне - цвет предательства.
- Он умер, да? Я так и знал, что он ебаный предатель! Знал это! Ну и скатертью дорожка, ха!
Хосок встряхивает его за плечи, разрывая волну беспрерывного вопля, пораженный и не знающий, что делать.
- Да что с тобой? Приди в себя, Чонгук.
Джин рассеянно следит за ними, не зная, что делать. Когда они ввалились в квартиру Чонгука без приглашения и нашли его на кафеле ванной в лужи крови не было страшно - он проходил курсы первой помощи в различных ситуациях вроде дорожных аварий, передоза, открытых переломов и в том числе суицида. Но сейчас, видя сломанного, задыхающегося и кричащего младшего, было страшно. Безумно.
Хосок продолжает пытаться воззвать к благоразумию, разъясняя ситуацию Гуку, как можно мягче:
- Зимой Чимин, то есть вы вдвоем ссорились постоянно после того, как его из больницы выписали с внутренней, не разговаривали днями и постоянно в новых шрамах ходили. В какой-то момент все стихло, мы даже решили, что у вас все наладилось, а потом... потом...
Хосок замолкает не в силах продолжить, воспоминания свежими картинами крутятся в голове. Джин тихо заканчивает за друга, поглаживая его дрожащие плечи.
- Ты его на руках в скорую привез, врачам пришлось с силой у тебя его с рук вырывать - он себе все руки исполосовал. Живехонький, к счастью, остался, но вы... - он замирает, боясь, что чонгукова голова слишком трещит и ломится, чтобы вынести все это скопом, - вы разошлись.
Ни одна из дефиниций, подобранных Чонгуком не подходит, не отражает в полной мере все, что он чувствует.
В дырявой памяти расцветают ядовитые, красные цветы воспоминаний.
- Но вчера, - сдавленно начинает Чон, - я видел его, говорил с ним, Чимин же был...
- Чимин почти полгода с Юнги живет в Дэгу. Все связи оборвал.
- ...рядом.
Парень закрывает лицо руками, пряча пустые глаза. Джин спешит обнять его, но Гук никак не откликается на объятия. Только стонет сдавленно в грудь старшему.
- Доктор сказал, что самоповреждение частое проявление нездоровых механизмов преодоления.
Джин отстраняется и смотрит Гуку в глаза, испытывает на прочность.
А ему-то какая разница? Чон его терпеть не может. Ходят с Намджуном счастливенькие за ручку, выделываются голубки как могут.
- Не делай так больше. Мы вчера чуть еще и тебя не потеряли.
Гук опускает глаза, а там кровь струями на белый кафель хлещет. Но Чонгук не чувствует ничего, опускает взгляд и видит размыто чужие руки: нежные, хрупкие, как первые весенние цветы, маленькие пальчики в облачении нескольких подаренных Гуком колец.
Парень мечется, как загнанный в клетку кролик, пытается выход найти. Чимин спокойно стоит и наблюдает за его истерикой, а потом таким же спокойным движением поднимает руку, останавливая Чона на месте, мажет кровавым следом по щеке и с глазами полными тоски вопрошает:
- За что ты так со мной, а?
Чонгуку будто клещами из тела душу тянут на живую, без анестезии. Хочется взмолиться, поплакаться, поорать, лишь бы ему недостающий наркоз прямо в сердце ввели, чтобы ни чувствовать, ни видеть угасших звезд, камнями парящих в темноте. Но в глубине души он знает, что это его вина.
- Только не умирай, ладно?
А Чонгук уже мертв. Не снаружи, но внутри. Чимин его одной фразой на части разорвал, даже не подозревая. Раскроил грудину, достал небьющееся сердце и гранату туда вложил, чекой щелкнув - бум! - от Чона остались только ошметки. Собирать их бесполезно, проще просто избавится.
В огненном бреду он понимает, что заслужил все это. И все продолжает звать Чимина. Тот нагибается, а за ним, как крылья, эманации света раскинулись. Чимин его ангел, его звезда.
- Прости... Моя вина, все моя вина...
Пак нависает, прикасается нежно к покрытым коричневыми коростами губам и жмется в них своими так же легко, как падает на воду перо. Это едва ощутимо, но Гука настолько пробирает, что он готов прямо сейчас на тот свет отправится. Чон чувствует, как руки от этого немеют, все тело будто парит. Но мельтешащий по комнате и орущий в трубку Хоби постоянно прерывает их магические контакты тет-а-тет.
- За что ты так со мной, Чонгук-и? - ласково гладит лицо, зачесывает мокрую прядь за кончик уха. - Почему отпустить меня не можешь?
Чонгук смотрит на собственные руки, и почему-то он уверен, что увидь он в последний раз Чимина, их шрамы были бы почти идентичны. Неглубокие порезы сотнями тянущихся полос украшают предплечья - какие-то новые, какие-то уже заживающие, но две особо ярко выделяются. Он теребит эти раны, вспоминает как каждую самолично же нанес. Его Чимин не смог бы сам это сделать, так что Чонгук решил наказывать себя сам и это было полностью заслуженно. Легкое касание к саднящей коже воспоминания всколыхивает, они поднимаются хрупким шлейфом, огибают Чона невидимой волной и навечно пленяют - такое не проходит бесследно. Никогда.
Его по хребтине приложило, все позвонки один за другим переломало, кости трещинами пошли, он валится в помойную яму собственных неразборчивых чувств. Пытается выскрести из разломанного сосуда остатки слов или дел, найти пути отступления из душного ада, но все, что осталось - еле теплой плоти ошметки. Чонгук ее из себя достает, в руках сминает, молит, просит, а она влажной кровью сочится. Протягивает Чимину, мол, вот, держи, это твое, все твое, я тебе все отдать готов до крупицы. А Чимин взгляд отводит, добивает. И так день за днем.
Он не плачет.
Плакать совсем не хочется.
Все умирают, шепчет сам себе хрипло, это естественно. Обычный биологический процесс. А больно от неожиданности. Он тоже когда-то умрет, жаль, что не сейчас.
Чимина нет и это факт. Мозг бьет молоточком рациональности по внутренней наковальне - жизнь продолжается. Но почему-то Чонгук не видит звезд. Почему-то Чонгук не чувствует тепла. Почему-то отражение в зеркале больше похоже на мертвеца.
Хосок приходит каждый день. Улыбается, подстегиваемый чувством вины за случившееся - он не досмотрел, он не понял. Тащит за собой сопротивляющегося Джина, который не преминул уронить пару назидательных фраз, при этом поправляя одеяло Чона и принося ему нормальной (не больничной) еды. Намджун не приходит, выражая тихий, молчаливый протест и вырезая на чонгуковом лбу «я же говорил». Чонгук улыбается лениво, непринужденно беседует. Даже откалывает пару незатейливых шуток. Его выдержкой можно бетонные стены крошить. Вот только за занавесом, там, где никто не слышит, где никто не видит - он вновь и вновь умирает. Воет, стенает, молит Чимина вернуться, прийти в эту чертову палату и забрать его домой. К ним домой.
Но Чимин не приходит.
Ни сегодня. Ни завтра. Ни послезавтра.
Кашица, что осталась у Чона в голове после любовного электрического стула, именуемая мозгом, ощущается слабо. Про активную деятельность и говорить нечего. Целые дни он смотрит на обрывки фильмов с их участием в главной роли. Переигрывает моменты ссор, думает, как стоит поступить, как не сделать больно. И в такие моменты он даже немного становится счастлив, но лишь немного: на доли секунд. Ведь что такое мысли? Эфемерная субстанция, падающая от легкого дуновения, как карточный домик, но действие у них парадоксально огромное.
Хосок приходит в последний раз - завтра на выписку. Чонгук улыбается настолько широко, что скулы сводит. Он рад, он счастлив, он жив. Но думает, где после выписки найти лезвие поострее и сделать себе побольнее. Может, хоть так полегчает. Главное не перестараться опять. Может, физическая боль заглушит ментальную. Может, Чимин придет к нему хотя бы в приступе болевого шока или, в крайнем случае, в предсмертной агонии. Не важно, как и что, он на все готов лишь бы снова увидеть рой огней в пленивших его глазах.
Он упустил ту веху, в которую ненависть превратилась в зависимость.
«Человек умирает столько раз, сколько теряет людей, которых любит», - сказал ему как-то вечером Чимин, когда они вдвоем оседлали пару аттракционных лошадей в их излюбленном месте.
Чонгук спешился. Подошел к Чимину вплотную и прошептал что-то на ухо. Что конкретно - он не может вспомнить, но что-то злое, что-то в своем репертуаре, что-то, что погасило звезды в его глазах. Они сияли, да, светили ярче софитов и любых прожекторов, но больше не грели. Это была одна из последних их встреч и одна из тех, что Чонгук запомнил, помимо всех тех воспоминаний, которые умерли вместе с уходом его Чимина.
Треволнения загнанного сердца вбиваются в грудную клетку жесткой дробью. Чонгук задыхается, мечты о покое разлетелись мелькающими осколками - у него теперь в голове (да и в принципе в теле) петардные залпы, снова и снова. Его будто на части рвет от избытка всей этой пестроты ощущений. Хочется заорать до срыва горла, чтобы это прекратилось. «Вот он я: поверженный, проигравший, слабый! Только остановите эти американские горки, которые крутят меня виражами». Внутри - взрывы, снаружи - штиль. Молча глотаемые комы обиды и никогда не прольющиеся слезы.
Он не плачет.
Плакать совсем не хочется.
Ведь те, кто рождается без души - теряются на свету.
Ведь те, кто теряют звезды - не видят во мраке.
«Жаль, что я буду жить вечно без твоих звезд», - останется навечно похороненным под сказочной пылью парка аттракционов.