а звезды сияют?..

сверхновая - огромный взрыв в конце жизненного цикла звезды.

lana del rey - watercolor eyes

Лучшее всегда не сейчас, не в настоящем. Оно либо в далеком прошлом, накрыто тяжелыми вехами воспоминаний, либо там, за линией горизонта, где только-только восходит будущее. Одни говорят: «вот тогда было лучше». Другие вторят: «надо подождать чуть-чуть и скоро будет лучше».

А сейчас что?..

- Раздражает твоя кислая мина. Что опять не так? - цедит Гук, а Чимин чувствует, как коленку жжет, будто он ей по шершавому асфальту проехался, разодранная кожа неприятно соприкасается с тканью брюк, но он не подает вида. Пытается вспомнить положил ли утром в рюкзак перекись водорода, заживляющую мазь или хотя бы пластыри. У Чонгука сегодня плохое настроение, так что не обойдется без эксцессов.

Так и не вспомнив, отвечает подавленно:

- Тэхен-и в последнее время совсем мне не пишет. А я скучаю. Он же так далеко, мы только онлайн теперь и общаемся. Хотя сложно назвать подобное общением - у него из-за учебы иногда даже сообщение прочитать времени нет.

Усталость не выжечь газовой горелкой, не выкорчевать острым шилом из-под кожи и даже не заглушить в сухом белом - она всегда побеждает в паразитической конкуренции с другими клеще подобными состояниями. Покрывающая тело мантия де-факто передающаяся с осознанием своего взросления. Все такие - барахтаются, барахтаются, пока чернильная вода заглатывается и забивается в глотку, а конечности облипают комьями мокрой одежды, тяжелеют и коченеют в ледяном потоке влаги. Чимин тоже такой.

Скоро ли Пак перегорит - вопрос довольно философский. Это его триада - Чонгук, боль и судьба. Высеченная на подкорке, выкованная на металлическом несгибаемом стержне. Кто-нибудь скажет, что наступила черная полоса, что Пак идиот и самовольно выбирает барахтаться в черном океане с довеском, вот только они забывают - за черной полосой следует белая. В настоящем, теперь уже белом: Чонгук внезапно позвонил и позвал его на настоящее свидание. Они уже были на двух, разговаривали, предавались романтичным проискам влюбленных, подобно Ромео и Джульетте, когда Чон дернул его с семейного ужина под возмущенное пыхтение матушки и отца. Долгие пересуды родственников будут затягиваться вокруг светлого дома семьи Пак петлей разочарования, но не все ли равно? Чонгук захотел его звезды.

А сейчас: они как милая влюбленная парочка воссоединившихся соулмейтов шествуют по парку под пронзительную игру на саксофоне какого-то аджосси и мягкое электронное пение Стинга про очертания сердца.

Пак поправляет очки и нервно трет лямку рюкзака - она уже почти стерлась в том месте, когда слышит недовольное цоканье. Он неуверенно поворачивает голову - в лицо прилетает полупрозрачный клуб дыма. Чимин ненавидит это, но уже привык - спокойно отворачивает голову, вдыхает и выдыхает, стараясь не втягивать носом слишком много ядовитого воздуха.

- Так сам напиши, идиот. Или ты даже этого сделать не в состоянии, а, хе-ен?

Издевательский тон, как и всегда, наталкивает на мысли о грубости в ответ, но блондин стискивает зубы. Только не на людях, не хватало, чтобы еще другие видели этот фантасмагорический фарс, зовущийся отношениями предназначенных.

- Ты ведешь себя, как свинья, - спокойно фыркает Пак. - Я и так всегда пишу первым. Не хочу быть слишком навязчивым.

- Знаешь, - Гук последний раз затягивается и бросает мятую сигарету на асфальт, не туша, - у тебя плохо получается.

Колено ноет и молит о прекращении экзекуции: сквозь штанину уже проступают влажные красные пятнышки, будто у него там одна из картинок Роршаха. Чимин смотрит злобно, хочет ударить, но ладонь жалко - Чонгук же каменный и чувства у него соответствующие. Чонгук, как амбиграмма - с какой стороны не посмотри, все одно. Будем честны, эмпатия по отношению к другим не является (и никогда не являлась) сильной стороной Чона. Так на что, собственно, рассчитывал Пак вскрывая корку своих переживаний? Сизифов труд, не иначе. Наверно, Чимин просто до сих пор надеется, что ригидность его пары когда-нибудь даст трещину и позволит им стать немного ближе.

А Гук в это время откровенно кайфует, ведь на дне ненавистных глаз, пленивших его, подсадивших, как последнего блохастого пса сажают на привязь, и сейчас исходящих болезненным любовным отвращением, он видит миллиарды звездных сплетений. Любуется созвездиями и слабым свечением, прорезающимся сквозь весь этот мрак, что Чонгук самолично там поселил, и в глубине души он холит и лелеет мысль, что что бы он ни сделал - звезды эти никогда не погаснут, и он будет бесконечно упиваться их сочным, наркотическим блеском.

«Ненавижу тебя» очень сильно хочет прошептать Пак, но, видимо, он один тут мазохист, который не желает идти на поводу эгоистичных желаний и просто пускает все на самотек. Отворачивается, потирая пульсирующую от головной боли голову, и уходит в противоположную от пестрящей людьми улицы - не на выход, а в удушающую глубь парка. Пару нетвердых шагов ждет какой-нибудь гадости в спину, но Чонгук не удостаивает его и этой роскошью. После встречи остается лишь неприятное и так и норовящее стянуть все внутренности в тугой узел чувство и коленка сочащаяся перманентной болью.

«Интересно, - думает удрученно Пак, прихрамывая на одну ногу, - у многих ли соулмейтов так же?»

Все ли чувствуют этот тлетворный запах фатума?

Наверное, стоило задумываться о неправильности всего этого еще в начале. Еще в тот самый день, когда в глазах напротив он увидел не фонтанирующие красками картины, изобилующие нежностью субтильные цветы или до абсурдного комичные карикатуры, как все нормальные родственные души, а когда в глазах напротив была лишь вязкая темнота, всеобъемлющий мрак и пустота, отдающая тупой фантомной болью.

✘✘✘

Надрывный хрип, доносящийся из кабинки, уже порядком поднадоел. Форточка бьется железом ручки о желтый кафель, но даже это не заглушает истерический вой. Юнги просто хочет покурить в тишине, а не слушать высокопарную симфонию страдающего.

Щелчок кресала, тихий всколыхнувшийся огонек и «watercolor eyes» Ланы в правом наушнике. Тощий зад в спортивках упирается костями в плоский бортик подоконника, и он выдыхает свой туман в потолок. А затем смотрит разочарованно, как его загоняет ветром в маленькое окошко без права выбора, где парить.

Очередной всхлип и сдавленный стон, а затем отхаркивание собственных соплей из глотки, смачные высмаркивания в туалетку. И по-новой.

Юнги не знает, что его потянуло туда - интерес или сострадание к кому-то столь разбитому (у него нет эмоциональных резервов на других, на себя-то еле хватает), но он просто толкнул дверь кабинки, не удивляясь, что она не заперта.

Те, кому больно, всегда ждут, когда их спасут - оставляют хлебные крошки, приоткрывают маленькие щелки для лучика надежды, потому что все остальное лишь претенциозное дерьмо, ну вы знаете, «я не хочу, чтобы меня спасали» и прочая депрессивная параша. Таким шизанутым просто нужен хороший пинок под зад, вон, Юнги же помогло. Когда хуячишь на работе за десятерых, содержишь не только себя, но и соседских малолеток, с которыми рос и которые без тебя сдохнут, потому что папочка въебал последние накопленные на бухло, когда валишься с ног, едва ступая на порог хаты, вот тогда красотища. На рассусоливание и закручивание в банку с формалином мысленных отростков просто не остается времени.

Рыдания не прекращаются, когда он подходит. Не прекращаются и через полчаса.

Чимину кажется это забавным - знакомство с носовых платков - Юнги считает это судьбой. Когда все становится открытым, путь Мина начинается с ненависти. Всепоглощающей, железной и, он надеется, растаптывающей. Потому что Чон Чонгуку лучше сдохнуть, чем когда-либо встретиться с ним лицом к лицу.

Этому кретину повезло, что он не учится с ними в одной шараге и что у них нет общих знакомых. Потому что Юнги не знает сможет ли себя сдержать от того, чтобы выбить из придурка все дерьмо. А за Чимина он готов даже сесть.

- Жуй давай, - хрипит Юнги и перекладывает из своего бокса еще пару сосисок-осьминожек приготовленных ранним утром парню, что жмется к его боку.

- Это очень мило, Юнги. Спасибо. И когда ты все успеваешь?

- Заебал пиздеть. Сказал же жуй - хавчик стынет.

Что-то в этом есть - в сквернословии и покрывании всех хуями. Чимин пока не понимает, то ли эта экспрессия, которая так и прет из старшего, то ли то, как мастерски он эти самые маты использует. Но это Юнги, вот такой вот - матерящийся, ворчливый, вкалывающий, чтобы выжить. Искренний. Без масок, высокопарной херни о судьбе и вселенной. Просто Юнги.

Мин запихивает огромную порцию риса в рот под смех Чимина, пытаясь скрыть неловкость. Но от младшего не укрывается рябь румянца, что струится по скулам. Вечно Чимин такой притягивающий и влюбляющий в себя.

Каждый большой обеденный перерыв они теперь проводят вместе, вот так, сидя все в том же толчке, где познакомились. Благо им никто не пользуется - здесь и воды-то нет, не говоря уже о рабочей сантехнике.

Бинты на коленке перетянуты с такой силой, что кровоток пережимают - Юнги это замечает, откладывает еду и командует Паку пересесть на подоконник, тут же принимаясь развязывать и перебинтовывать правильно. Он в этом профи - батя научил. Ну, как «научил» - пиздил так, что живого места не оставалось. Чимин молчит, даже не жует, лишь мину строит тоскливую и перекатывает несчастные сосиски по своему боксу. Парень ойкает, когда приходится отдирать засохшую сукровицу с бинтами от раны, пуская по-новой кровь, а Юнги причитает.

- Кто тебя нахуй бинтовал? Только не говори, что сам. Это ж и тупому ясно, что нельзя накладывать марлю сразу на открытую рану. Бараны нахуй.

- Это Чонгук, - тихо произносит Пак, оставляет еду и откидывается спиной на стекло окна. Ему поддувает каждый раз под поясницу, но нормально сидеть кроме как на подоконнике в туалете больше негде. Кроме, конечно, грязного пола.

- Даже не произноси имя этого объебана, - мгновенно закипает Мин, чересчур сильно сжимая бинт. - Сука.

Он останавливается, укладывает руки по сторонам чужих бедер, всегда обтянутых плотной тканью, но сейчас свободных. Чимин не может носить открытые вещи, которые любит - люди увидят шрамы. Только здесь, с Юнги, он переодевает что-нибудь вольное и короткое, выбирает красивую одежду из своего гардероба и чувствует себя легким и отпущенным.

Мин упирается макушкой в живот Пака, вдыхая запах шоколадного геля для душа: теплый, чертовски теплый.

Тусклые глаза Чимина неотрывно наблюдают, как голые кроны деревьев трясутся от ветра, как высохшие и безжизненные листья тащатся по земле, наверняка с пощелкивающим шелестом.

- Тебе кто-нибудь рассказывал легенду о соулмейтах, Юнги? - так же тихо, как вьются листья по промозглой земле, шепчет Чимин. Его взгляд, все еще незаинтересованный и печальный, отсчитывает и отмеряет секунды осени за окном. Глаза - первичный орган чувств, но его кожа отчего-то всегда первее знает, когда приходит холод.

- Не, я те уроки по воспитанию предназначенных просрал. Пришлось дать по съебам, когда один мой братан камнем в окно завучу хуйнул. Еблан.

Задумчиво хмуря редкие брови, он добавляет:

- А потом я записульки у днокла стрельнул, чтоб читнуть, но бухой батя их водярой залил, когда пришлось его от падика до хаты тащить.

Слабый хмык говорит: «так мы оба в этом» и Чимин продолжает нить, которую сам протянул.

- Давно, еще до появления первого слова, была вселенная. Она была одинока, хоть и не имела формы, границ, но было у нее ядро души. Будто расплывчатое облако вечно заряженной, колеблющейся пыли с маленькой опасной звездочкой в центре. Однажды она поняла, что никогда не будет счастлива, ведь подобных ей по величию нет, значит и нет подходящего парного ядра.

Голос Чимина завораживает. Настолько, что Юнги чувствует колебания той самой пыли в своей груди.

- Однажды, - продолжил парень, коротко лизнув сухие губы, - она достала из своей сердцевины оголенное ядро и уничтожила - удивительно и прекрасно возникла наша галактика, наши планеты и мы сами, люди. Но самый главный дар вселенной был не жизнью, а предназначением. Люди с одинаковыми ядрами, похожие, как две пылинки, могли связать себя узами крепче коры ядра. Так и появились соулмейты.

Глаза, по краям которых балансирует соленая влага, моляще смотрят на Мина.

- Она всего лишь хотела быть любимой. Не имея возможности, не имея ничего, она хотела, чтобы люди были вселенными друг для друга.

Первые всхлипы глушатся на миновой олимпийке - в районе плеча, где его пырнул лет в 12 вилкой мамкин малолетний хахаль, с которым она трахалась, чтобы насолить отцу, а потом того застрелили в какой-то разборке за пару косяков. Юнги отчетливо помнит, что тот человек не был его вселенной, хотя в мутных глазах и были строчки любимых песен.

Но сейчас, держа в руках задыхающегося Чимина, ощущая его оголенное нутро и сжатые кулаки с тканью его кофты на талии, по-другому. Если все они когда-то были мелкой пылью, разве они с Чимином не могли знать друг друга? Не могли быть рядом? Пускай с этим ебучим Чоном у них одинаковое ядро, но у них с Юнги одинаковые колебания.

В заднем кармане паковых спортивных шорт заходится нервирующей вибрацией телефон. Парень отрывает голову, наспех вытирая слезы - на деле размазывая до ушей. Он смотрит на Мина красными по уголкам глазами, с воспаленными белками и глянцем только вытолкнутой печали.

- Я хочу перекраситься в черный, Юнги, - хватает олимпийку за воротник и тянет на себя. - Хочу, чтобы только на моих волосах остались оттенки черного.

Застыв, как два мраморных изваяния, они вместе отмеряют секунды осени. А потом:

- Ты мне нравишься.

Хриплый шепот лоснится по коже успокаивающей негой. Чимин, обласканный чужими крепкими руками по спине, тычется лбом в грудь старшего - туда, где ритм. Где нет ни черного, ни белого, а только Юнги.

Интересно, что там в глазах напротив?

- Ты мне нравишься, - вновь повторяется в хрустальной тишине.

Чимин молчит.

✘✘✘

Да, это было на эмоциях, но Юнги не жалеет. Ни секунды.

Он находит номер Чона в телефоне Чимина, пока тот отошел в работающий туалет на этаж ниже и после пар звонит. Материт его около десяти минут, а затем предлагает встретиться, если тот жутко смелый. И эти детские подначки на удивление работают. Они встречаются в парке около их с Чимином универа и Мин не медлит, только завидев высокий черный силуэт кидается на него и вымещает всю копившуюся ненависть. Бьет пока руки не начинают болеть и столько же получает в ответ.

На следующий день он не находит Чимина ни на их лавочке в главном корпусе, ни в столовой за угловым столиком.

Щелчок зажигалки с кнопкой - кажется железную он просрал вчера в парке, пока выбивал все дерьмо из Чона. И выбил же. Маленький колышущийся огонек и все та же «watercolor eyes». Он все также упирается задницей в пластик подоконника и чувствует каждую выбоину на его ровной поверхности, покореженной годами. Выпустив из легких свой яд, он не смотрит разочарованно, тоскливо - отпускает.

Мин вытаскивает наушники и включает песню на всю громкость.

Оглушительный всхлип и сжатый грудной стон, а затем отхаркивание собственных соплей из глотки и смачные высмаркивания в туалетку.

Одно отличие - рыдания прекращаются, как только Юнги подходит. И это все.

Звезда должна умереть, а сверхновая взорваться, чтобы родилось что-то поистине новое.