Глава 1: Клеймо предателя
Холодный ночной воздух в храмовом дворе был густым и тяжелым, словно сама атмосфера впитала в себя гнев и разочарование. Фонари, подвешенные на древних кедрах, отбрасывали длинные, искаженные тени от собравшихся членов Томана, превращая их в толпу безликих судей. Каменные плиты под ногами, отполированные веками, теперь казались ледяными и враждебными. Такемичи Ханагаки стоял в центре этого круга, и каждый взгляд бывших товарищей обжигал его больнее любого огня. Он чувствовал себя загнанным зверем, пригвожденным к месту этим хоровым осуждением.
Они верят... они все верят в эту ложь? – пронеслось в его голове, и он почувствовал, как земля буквально уходит из-под его ног. В горле стоял ком, сердце бешено колотилось, отказываясь верить в реальность происходящего. Я же не делал ничего... Я бы никогда... Почему никто не смотрит на меня? Почему все глаза такие пустые?
И тогда он увидел ее. Хину. Она стояла чуть в стороне, за спиной Майки, и ее лицо, обычно озаренное мягкой улыбкой, было искажено гримасой боли. Ее глаза, всегда такие теплые и полные безоговорочной веры, сейчас были застланы слезами и чем-то еще, от чего у него сжалось сердце в тисках леденящего ужаса – недоверием. В этот миг, под холодным светом луны и желтоватым отсветом фонарей, он понял: рухнуло всё. Все его мечты о сильном Томане, о нерушимом братстве, о будущем, где он сможет стать опорой для нее... все рассыпалось в прах за несколько минут.
Мысли Такемичи: «Хина... пожалуйста, посмотри на меня по-другому. Не так. Я умоляю. Пожалуйста, пойми. Я не мог... я никогда не поднял бы руку на девушку... Мы же друзья детства... Мы вместе росли...»
— Повторяю последний раз, Ханагаки, — голос Майки Сано, ровный, низкий и металлический, как удар клинка о камень, разрезал тягучее, гнетущее молчание двора. В нем не было ни крика, ни истеричной злости, что было бы даже проще. Только ледяная, беспощадная уверенность в своей правоте, не оставляющая места для сомнений. — Ты признаешь свою вину?
— Я... я не делал этого! — выкрикнул Такемичи, и его собственный голос показался ему чужим, слабым, писклявым. Звук был поглощен огромным пространством и тяжестью взглядов. — Клянусь всем, что у меня есть, я даже не знаю эту девушку! Это какая-то ошибка!
Из толпы, не спеша, с лицом, выражающим глубочайшее разочарование, вышел Дракен. В его мощной руке был обычный смартфон, который сейчас казался орудием пытки. Он молча поднял его, палец дрогнул, и экран замерцал, бросая синеватый отсвет на суровые лица окружающих. Пошли смазанные, дерганые кадры, явно снятые на мобильный телефон кем-то из прохожих. Темный переулок, плохое освещение. Человек в черной куртке Томана, с капюшоном, натянутым на голову, жестоко избивал девушку. Но это была не случайная драка... это было целенаправленное, яростное избиение. И в осанке, в развороте плеч, в неуклюжей, но узнаваемой манере замахиваться для удара... угадывался он сам.
Мысли Такемичи: «Это... это же я... Каждый мускул, каждый жест... Но это не я! Это какая-то кошмарная пародия! Это невозможно! Кто? Кто мог это сделать? Кто мог так подло подставить меня?» Его разум метались, цепляясь за обрывки воспоминаний, но ничего, кроме черной пустоты, не находил.
— Это твоя куртка, Ханагаки, — безразлично, как будто констатируя погоду, произнес Дракен. Он выключил видео, и экран погас, оставив после себя еще более густую тишину. — И, что более важно, это твои движения. Твоя уникальная, убогая манера драться. Улики против тебя неоспоримы.
В толпе кто-то сдавленно, с ненавистью выругался. Другой сплюнул. Волна гнева, отвращения и разочарования, почти осязаемая, прокатилась по собравшимся. Такемичи, чувствуя, как его сердце готово разорваться на части, в отчаянии обвел взглядом круг, ища, ища хоть одну каплю поддержки, хоть проблеск веры. И нашел. Его взгляд встретился с взглядом Чифуи. Его друг, его верный партнер, с которым они прошли столько драк плечом к плечу, смотрел на него не с ненавистью или презрением, а с глубокой, непроницаемой думой. Его брови были грозно сдвинуты, губы плотно сжаты, а во взгляде читалось не осуждение, а тяжелое, мучительное непонимание.
Мысли Чифую: «Не верю. Не может этого быть. Я знаю этого идиота. Я дрался с ним бок о бок, я видел, как он лез в самое пекло, чтобы защитить своих. Он грубый, неуклюжий и слишком эмоциональный, но он не способен на такое. Подлость и жестокость по отношению к беззащитным — это не в его природе. Что-то здесь не так... Что-то ужасно не так, но все ослеплены этой записью...»
Майки медленно, с неумолимостью судьбы, подошел к Такемичи вплотную. Его фигура в лунном свете казалась огромной, монолитной, лишенной всякой человеческой теплоты. Тень от него накрыла Такемичи с головой.
— Томан, — тихо начал Майки, и эта тишина была оглушительнее любого крика, — был создан, чтобы защищать слабых. Чтобы быть оплотом справедливости в этом гнилом мире. Мы были больше, чем бандой. Мы были семьей. А ты... — его голос дрогнул, но не от жалости, а от сдержанной ярости, — ты своим грязным поступком осквернил всё, ради чего мы стояли. Всё, во что мы верили.
Прежде чем Такемичи успел что-то промолвить, рука Майки со свистом рассекла воздух и с страшной силой ударила по нашивке Томана на его груди. Не просто сорвала ее, а оторвала с клочьями ткани, с болью, которая была ничтожной каплей по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Это был не просто физический акт, это было символическое убийство. Убийство его принадлежности, его веры, его самого.
— С сегодняшнего дня, — голос Майки гремел под ночным небом, не оставляя места для апелляции, для надежды, для чуда, —Такемичи Ханагаки больше не является членом Томана. Ты — никто. Ты — отброс. И для нас... ты мертв.
Мысли Такемичи: «Мертв... Я мертв. Все, чем я жил... Все, ради чего дышал... Умирает. Прямо сейчас, на моих глазах. И я не могу ничего сделать». Он больше не чувствовал ног. Мир поплыл перед глазами, окрашиваясь в серые, безжизненные тона.
Его грубо, несколькими парнями, которые еще вчера смеялись вместе с ним, схватили под руки и потащили к тяжелым деревянным воротам храма. Он не сопротивлялся. В чем был смысл? Его душа была разбита. Последнее, что он увидел, прежде чем ворота с оглушительным, финальным стуком захлопнулись, отсекая его от прошлой жизни, — это неподвижная, могущественная спина Майки и полные безмолвных слез, разбитые глаза Хины. В ее взгляде он прочел конец.
---
На каменной ограде храма, в глубокой тени
С самого начала этого унизительного спектакля за ним наблюдали трое. Ран Хайтани, устроившись поудобнее на широкой каменной ограде, болтал ногами в такт какой-то внутренней мелодии и смотрел на происходящее с хищной, голодной ухмылкой. Ему нравилось зрелище чужого падения.
— О-хо-хо, — прошипел он, обращаясь к своему молчаливому брату. — Смотри-смотри, Риндо. Талисмана Тосвы больше нет . И без единого выстрела, так сказать. Даже сопротивляться не пытается. Как овечка на заклании. Скучновато, правда?
Риндо Хайтани, стоя рядом, почти полностью скрытый тенью от массивного каменного фонаря-торо, молча кивнул. Его взгляд, скрытый длинной, ниспадающей на лицо чёлкой, был прикован не к Майки или Дракену, а к сгорбленной, дрожащей фигуре Такемичи. Он видел не позор, а нечто иное — потенциал, скрытый под слоем боли и отчаяния.
Чуть поодаль, прислонившись спиной к шершавому стволу древнего кедра, чьи ветви видели не одну сотню лет, стояли Изана Курокава и его верный друг, Какучо. Изана, скрестив руки на груди в классической позе отстраненности, смотрел на разворачивающуюся драму с холодным, почти скучающим презрением. Его красивое лицо было бесстрастной маской.
Мысли Изаны: «Слабак. Как и все они. Очередной слабак, который позволил себя оклеветать, позволил вышвырнуть себя, как надоевшую игрушку. Получил по заслугам за все те проблемы, которые создал мне и моим планам. Должен был сгнить в своем жалком мирке и не лезть на чужую территорию».
Он наблюдал, как Майки срывает нашивку с куртки Такемичи, и на его тонких, изящных губах на мгновение промелькнула гримаса удовлетворенного презрения. Он ждал слез, униженных мольб, истерики. Но ничего этого не последовало. Такемичи просто стоял, сломленный, и молчал. А потом его поволокли к воротам. И в тот момент, когда Такемичи, уже за порогом, обернулся и бросил последний взгляд на закрывающиеся створки... Изана увидел его глаза. Полные не ненависти, не гнева, не отчаяния даже. А абсолютной, бездонной, животной боли. Глухого, безысходного одиночества, которое Изана Курохава знал слишком хорошо, как знает свою собственную тень.
Мысли Изаны: «...Почему? Почему он смотрит именно так? Его публично унизили, его предали те, кого он называл братьями, его вышвырнули... а в его глазах... в его глазах только эта... эта рана. Такая... знакомая. Как будто смотрю в зеркало, отбрасывающее в прошлое».
Нежданно-негаданно воспоминание, острое, как лезвие катаны, пронзило его сознание: он сам, молодой и уязвимый, стоящий в подобном одиночестве на пустыре, с разбитым сердцем и душой, отвергнутый единственным человеком, который для него что-то значил — Майки. Та же боль. То же ощущение полной потери почвы под ногами.
Какучо, всегда более проницательный и спокойный, стоял рядом, внимательно следя не только за Такемичи, но и за своим другом. Он видел малейшие изменения в позе Изаны, едва уловимое напряжение в его пальцах, впившихся в его же собственные предплечья.
— Он не выглядит виновным, Изана, — тихо, почти шепотом, проговорил Какучо, его голос был ровным и весомым. — Смотри на него. Не на видео, не на его позу. Смотри в его глаза. Это не взгляд того, кто способен на подлость. Это взгляд загнанного в угол зверя, который не понимает, за что его бьют. Мы знали его... в детстве. Помнишь? Обычный, шумный пацан.
— Заткнись, — резко, сквозь зубы, оборвал его Изана, отводя взгляд. Но было уже поздно. Семя сомнения и чего-то большего, чего-то раздражающего и тревожного, было посеяно. Он больше не мог просто отмахнуться. Его взгляд, против его воли, снова прилип к той точке, где только что стоял Такемичи.
Ран Хайтани, наскучив зрелищем, легко спрыгнул с ограды, приземлившись с грацией кошки.
— Ну что, представление закончилось! — весело объявил он, потирая руки. — Талисман Тосвы мертв, да здравствует... э-э-э, кто там следующий? Пойдемте, скучно здесь стало.
Изана молча оттолкнулся от дерева. Его лицо снова стало непроницаемой маской. Он резко развернулся, чтобы уйти, оставив храмовый двор и его темные секреты позади.
Мысли Изаны: «Ненавижу. Ненавижу этот взгляд. Ненавижу эту боль, которую вижу в нем. Ненавижу, что понимаю его. Он должен быть для меня никем. Ничем.Мальчишкой, который получил по заслугам. Почему же я не могу выбросить его из головы?»
Но образ широко раскрытых, полных немого страдания и несправедливости глаз Такемичи уже засел глубоко в его сознании, как крошечная, но невыносимо острая заноза. Он пришел сюда, чтобы насладиться падением своего врага, своего соперника. Почему же он уходил с этим странным, тягостным чувством понимания и какой-то досадливой, нежеланной связи?
Какучо, сделав небольшую паузу, бросил последний внимательный взгляд на закрытые ворота храма, а затем на удаляющуюся спину своего лучшего друга. Он ничего не сказал. Но в его молчаливом, спокойном взгляде читалась твердая уверенность. Он уже знал, что эта ночь, эта несправедливость и эта невысказанная боль, которую он увидел в глазах двух разных, но чем-то похожих парней, изменит всё. Начало было положено.