Глава 2: Голос друга
---
Сознание возвращалось к Такемичи медленно, нехотя, словно продираясь сквозь густой, липкий туман. Первым пришло осознание боли. Она была вездесущей, глубокой, пульсирующей в такт замедленному биению сердца. Ныли свежие синяки на ребрах, горела разорванная ткань на груди на месте сорванной нашивки, а в висках стучала тупая, монотонная дробь. Он лежал на чем-то жестком, застеленном тонким, пропахшим пылью и табаком одеялом. Воздух в комнате был спертым и тяжелым.
Где я? – пронеслась первая более-менее связная мысль.
Память начала возвращаться обрывками, каждый из которых был острее ножа. Холодные глаза Майки. Дрожащий голос Хины: «Правда ли это?». Лежачие кадры на экране телефона Дракена. Глухой звук захлопнувшихся храмовых ворот. И затем – темнота, боль и чужие руки, которые волокли его куда-то.
Мысли Такемичи: «Выгнали... Меня действительно выгнали. Все... все кончено. Томан... Хина...»
Он попытался пошевелиться, и тело ответило пронзительным спазмом, заставившим его тихо застонать. Он лежал на полу в незнакомой, захламленной комнате. Стену напротив занимал огромный, криво наклеенный постер с какой-то метал-группой, повсюду валялись стопки манги, пустые банки из-под энергетиков и смятые футболки. Это было логово. Чуждое и враждебное.
— О, смотри-ка, наше солнышко проснулось!
Резкий, насмешливый голос заставил его вздрогнуть. В дверном проеме, прислонившись к косяку, стоял Ран Хайтани. Он был без верхней одежды, в одной майке, обнажавшей худощавые, но жилистые руки, покрытые татуировками. Его глаза, яркие и безумные, с интересом рассматривали Такемичи, как хищник рассматривает новую, незнакомую добычу.
— Ну как самочувствие, талисман-изгой? – Ран вошел в комнату и без приглашения уселся на единственный стул, закинув ногу на ногу. – Приветик в новом доме. Понравилось?
Такемичи молча отвернулся к стене, сжимая кулаки. Унижение и горечь подступали комом к горлу. Он не хотел показывать свою слабость. Не перед ними.
— Ой, обиделся? – Ран фыркнул. – А мы тут думали, ты поблагодарить нас придешь. Мы же тебя, можно сказать, спасли. Подобрали, как котенка из лужи.
В этот момент в комнату вошел Изана. Он двигался бесшумно, как тень. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Рану, а затем остановился на Такемичи.
— Хватит его донимать, – произнес Изана безразличным тоном. – Он и так выглядит как выжатый лимон.
Мысли Изаны: «Какое жалкое зрелище. Лежит тут, на полу, и жалеет себя. Именно таким я его и представлял – слабак, не способный постоять за себя. Но тогда... зачем я разрешил ему остаться? Из-за Какучо? Или из-за того взгляда? Этого отражения моей собственной боли... Нет. Это слабость. Я не должен поддаваться ей.»
— Я просто пытаюсь наладить контакт с новым соседом по комнате! – возмутился Ран, но в его голосе слышалась явная радость от происходящего.
— Он не твой сосед, – резко парировал Изана. – И не твоя игрушка. Пока что он – мой гость. И я решаю, что с ним делать.
Он подошел ближе и встал над Такемичи, заслонив собой свет от грязного окна.
— Ну что, Ханагаки? – его голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. – Осознал, в каком дерьме оказался? Твои бывшие друзьяшки тебя предали. Вышвырнули, как мусор. И теперь ты здесь. У нас.
Такемичи сглотнул. Он заставил себя подняться и сесть, опираясь спиной о стену. Каждое движение давалось с трудом.
— Зачем... зачем вы меня принесли сюда? – его голос звучал хрипло и разбито. – Чтобы над мной издеваться?
Изана наклонил голову набок, изучая его.
— Над тобой? – он усмехнулся. – Ты и так уже над собой изощренно поиздевался, позволив всему этому случиться. Нет. Ты здесь, потому что я так решил. Мне интересно. Интересно, что останется от Такемичи Ханагаки, когда с него снимут этот розовый флер «верности» и «братства». Сломаешься ли ты окончательно... или в тебе есть что-то, что стоит того, чтобы на это посмотреть.
Мысли Изаны: «В его глазах опять это... Эта упрямая искра. Даже сейчас, избитый и униженный, он не смотрит на меня с подобострастием. Ненавистью? Страхом? Нет. Он смотрит с вызовом. Как же это... раздражает.»
Внезапно снаружи, за дверью, послышались приглушенные, но настойчивые голоса и быстрые шаги. Ран насторожился, а Изана медленно выпрямился, его поза стала собранной, готовой к конфронтации.
Дверь с треском распахнулась, и в комнату ворвались двое. Чифую Мацуно и Такаши Митцуя. У них были запыхавшиеся, разгоряченные лица, а в глазах горела решимость. Чифую, не раздумывая, бросился к Такемичи.
— Такемичи! Черт возьми, что они с тобой сделали? – он опустился на колени рядом с другом, его глаза с ужасом выхватывали синяки, ссадины и общий подавленный вид Такемичи.
Митцуя остался стоять у двери, его взгляд, твердый и недружелюбный, скользнул по Рану и остановился на Изане.
— Мы пришли за ним, – заявил Митцуя, не повышая тона, но в его словах была стальная уверенность. – Отдайте его нам, и мы уйдем.
Комната замерла. Ран Хайтани тихо захихикал, предвкушая драку. Изана же лишь поднял бровь, его губы тронула презрительная улыбка.
— С чего это вы решили, что можете здесь что-то требовать? – спросил он, и его тихий голос прозвучал громче любого крика. – Он больше не ваш. Томан сам от него отказался. Теперь он... наш. Вернее, ничей. Но находится на нашей территории. А на нашей территории правила устанавливаю я.
Чифую вскочил на ноги, сжимая кулаки. Он стоял между Изаной и Такемичи, как щит.
— Он не вещь, чтобы его передавать! – выкрикнул он. – Он наш друг! И мы знаем, что он не виноват в том, в чем его обвиняют!
Мысли Чифую: «Боже, он выглядит ужасно... Они его избили? Или это сделали те, кто напал на него после... Неважно. Я не оставлю его здесь. Я не позволю им сломать его окончательно. Я видел, как он смотрел на меня тогда, в храме. Он не виноват. Я ЗНАЮ это.»
— Друг? – Изана фыркнул. – Очень трогательно. Но твой «друг» только что был публично опозорен и изгнан из своей же банды. Какую ценность он теперь для вас представляет? Обузу?
— Заткнись! – рявкнул Чифую.
В этот момент заговорил Такемичи. Он поднял голову, и его голос, тихий, но четкий, разрезал напряженную тишину.
— Чифую... Уходи.
Чифую обернулся к нему, не веря своим ушам.
— Что?..
— Я сказал, уходи, – повторил Такемичи, глядя в пол. Его плечи напряглись. – Просто... уйди отсюда. И забери Митцую с собой.
— Но... Такемичи, мы не оставим тебя здесь! Мы можем все исправить! Мы найдем доказательства!
— НЕТ! – крик Такемичи прозвучал внезапно громко и отчаянно. Он поднял на Чифую глаза, полные боли и мольбы. – Ты ничего не понимаешь! Меня ВЫГНАЛИ! Меня все покинули! Майки... Хина... все! И если ты будешь рядом со мной... тебя постигнет та же участь! Они вышвырнут и тебя! Пожалуйста... просто уйди и забудь обо мне. Так будет лучше для всех.
Он почти рыдал, выкрикивая эти слова. Это была не злость. Это была агония. Агония человека, пытающегося оттолкнуть последнюю соломинку, чтобы та не утонула вместе с ним.
Чифую замер, пораженный. Он смотрел на лучшего друга и видел, как тот буквально разрывается на части от боли. И в этом отчаянном жесте – жесте самоуничтожения ради защиты его – Чифую увидел настоящего Такемичи. Того самого идиота, который всегда лез на рожон, чтобы спасти других.
Мысли Чифую: «Он... он пытается меня спасти. Даже сейчас. Даже в таком состоянии. Этот полный идиот...»
Гнев и обида уступили место горькому пониманию и еще большей решимости. Он не оставит его. Никогда. Но сейчас... сейчас сила не на их стороне.
Митцуя, молча наблюдавший за сценой, тяжело вздохнул. Он подошел к Чифую и положил руку ему на плечо.
— Чифую. Идиот прав, – тихо сказал он. – Сейчас мы ничего не сможем сделать. Давай сначала разберемся в ситуации.
Чифую еще мгновение смотрел на Такемичи, пытаясь передать ему всю свою поддержку одним взглядом. «Я не бросаю тебя. Никогда.» Затем он медленно кивнул и позволил Митцуе вывести себя из комнаты.
Когда дверь за ними закрылась, в помещении снова воцарилась тишина, на этот раз еще более гнетущая. Ран Хайтани разразился громким, издевательским хохотом.
— Ну и цирк! Просто плакать хочется от такой верной дружбы! Ты видел его лицо, Изана?
Изана не отвечал. Он смотрел на Такемичи. Тот снова сидел, сгорбившись, у стены, его плечи безвольно опустились, а голова была низко склонена. Но Изана видел не это. Он видел, как тот только что нашел в себе силы совершить, возможно, самый трудный поступок в своей жизни – добровольно остаться в аду, чтобы его друг мог остаться в раю.
Мысли Изаны: «Он прогнал его... Чтобы защитить. Не из страха. Не из слабости. Это был... выбор. Сознательный и болезненный. В его крике была не ненависть. Была жертвенность. Та самая «верность», которую он так ценил... он применил ее по отношению к тому парню. Пожертвовал собой... Интересно. Очень интересно.»
Изана медленно подошел к окну и отдернул занавеску. Поток дневного света залил комнату, выхватывая из полумрака пыльные частицы в воздухе.
— Ну что ж, – произнес Изана, не оборачиваясь. – Похоже, ты сделал свой выбор. С сегодняшнего дня ты – часть «Поднибесья». Забудь о Томане. Забудь о своей прошлой жизни. Здесь другие правила. Здесь ты либо станешь сильнее, либо тебя убьют. Третьего не дано.
Такемичи не ответил. Он сидел, сжавшись в комок, и слушал отдающиеся в ушах слова Чифую: «Я знаю, что ты не виноват». Эти слова были его якорем. Его единственной нитью, связывающей с тем миром, который от него отвернулся.
Мысли Такемичи: «Чифую поверил... Он единственный. И я... я не могу подвести его. Я не могу сломаться. Если я должен быть здесь, чтобы выжить и все доказать... значит, я буду здесь. Я найду того, кто это сделал. Я заставлю всех увидеть правду.»
Он медленно поднял голову. Глаза его были красными от сдерживаемых слез, но в их глубине, сквозь боль и отчаяние, пробивалась крошечная, но упрямая искра решимости. Он посмотрел на спину Изаны.
— Я остаюсь, – тихо, но четко сказал он.
Изана обернулся. Его взгляд скользнул по лицу Такемичи, выхватывая эту искру. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, холодной улыбке.
— Отлично, – произнес он. – Тогда добро пожаловать в ад, Ханагаки.
Ран захихикал, потирая руки. Риндо, молча стоявший все это время в углу и игравший с зажигалкой, просто кивнул, как бы ставя свою молчаливую печать одобрения на произошедшее.
Такемичи снова опустил голову, но на этот раз его поза была иной. Не сломленной, а собранной. Путь через ад только начинался. И он сделал свой первый, самый тяжелый шаг.