Преданный ангел и его змеи

---
Воздух в заброшенном сарае на окраине Синдзюку, который братья Хайтани с гордостью называли «перевалочным пунктом», был густым, спертым и тяжелым для дыхания. Он был насыщен запахами пыли, прогорклого машинного масла, старого дерева и чем-то едким, химическим — вероятно, следствием одного из последних «экспериментов» Риндо, следы которого в виде странных пятен и подтеков украшали стены и часть бетонного пола. Единственным источником света была тусклая незащищенная лампочка, свисавшая с балки прямо по центру; она отбрасывала резкие, дрожащие тени, которые плясали на стенах, словно нервные призраки.

В центре этого мрачного помещения, на грубо сколоченном из ящиков столе, лежало тело Такемичи Ханагаки. Оно было неподвижным, почти безжизненным, если не считать прерывистого, хриплого, полного влажных булькающих звуков дыхания, которое с усилием вырывалось из его разбитых, опухших губ. Его школьная форма была превращена в лохмотья, а некогда белая рубашка, прилипшая к телу, была разорвана и пропитана кровью, обнажая страшные, только что расцветшие сине-багровыми и лиловыми пятнами кровоподтёки на бледной, почти прозрачной коже. Каждый новый вдох давался ему с видимым усилием, а лицо искажалось гримасой немой агонии даже в беспамятстве.

Ран Хайтани, прислонившись к ржавой металлической стеллажной полке, с нескрываемым, почти детским любопытством наблюдал за этим зрелищем. Он напоминал мальчишку, нашедшего на улице раненого голубя с подбитым крылом, который ещё трепыхался, и решающего, то ли помочь, то ли добить из любопытства, то ли просто наблюдать за финалом. Время от времени он постукивал костяшками пальцев по металлу, отбивая нервную, несуществующую мелодию.

Риндо, напротив, стоял совершенно неподвижно, влившись в тень у дальней стены. Его руки были скрещены на груди, а стеклянный, мёртвенный взгляд был прикован к лицу Такэмити с такой интенсивностью, будто он пытался не просто рассмотреть, а сканировать, фиксируя каждую микроскопическую гримасу боли, каждое подрагивание века на своём внутреннем, невидимом окружающим дисплее. Он был учёным, наблюдающим за интересным умирающим образцом.

Дверь сарая, плохо подогнанная и покосившаяся, с протяжным скрипучим стоном отворилась, впустив внутрь длинную, худую, как клинок, тень, которая легла прямо на тело на столе.

Изана Курокава вошёл не спеша, с той королевской, почти ленивой грацией, что была ему свойственна. Его шаги по бетонному, усыпанному мелкими камушками полу были абсолютно бесшумными, как у крупного хищника, крадущегося по лесу. Он остановился в паре метров от стола, его пронзительный, холодный, как зимнее небо, взгляд скользнул по избитому телу с ног до головы, не выражая ни капли шока, ни тени сострадания или отвращения. Лишь лёгкое, отстранённое, клиническое любопытство, с каким опытный патологоанатом или следователь рассматривает необычный труп на своём столе.

«Ну и что это за посылку вы мне притащили?» — его голос прозвучал тихо, почти лениво, но в гробовой, давящей тишине сарая он прозвучал громко и отчётливо, как удар хлыста.

Ран широко, по-акульи ухмыльнулся, его глаза блеснули в полумраке. «Сюрприз, Изана-сан! Прямо с доставкой на дом. Привезли тебе ту самую игрушку, что сегодня так трогательно и публично выгоняли из Томана. Кажется, Кисаки-кун решил, что снос должен быть тотальным, без права на восстановление. Убирают последние улики, так сказать».

Изана медленно, почти невесомо приблизился к столу. Он не сводил глаз с Такемичи. Его взгляд, острый и цепкий, задержался на глубокой, зияющей ране на виске, из которой сочилась сукровица, на запёкшейся тёмной крови, пробивавшейся сквозь волосы, на неестественной, восковой бледности лица, на котором уже проступали синюшные тени.

«Он ещё дышит?» — спросил Изана, его тон всё так же не выдавал ровным счётом никаких эмоций, будто он спрашивал о погоде.

«Пока что да, но стабильностью не отличается, — отозвался Риндо своим монотонным, безжизненным голосом, не отрывая взгляда от «объекта» наблюдения. — Сердечный ритм нестабильный, аритмичный. Дыхание поверхностное, с признаками отёка. Визуально диагностирую не менее трёх сломанных рёбер, вероятно, со смещением. Сотрясение мозга высокой степени тяжести. Множественные ушибы мягких тканей, гематомы, ссадины. Но совокупность жизненных показателей всё ещё находится в пределах, теоретически позволяющих продолжать наблюдение за его состоянием».

Изана молча, с каменным лицом выслушал этот сухой, медицинский отчёт. Он сделал ещё один, почти неслышный шаг вперёд и, не выражая ни малейшей брезгливости, кончиками пальцев прикоснулся к щеке Такемичи, проверяя температуру кожи. Она была холодной, липкой и влажной, как у мертвеца.

И в этот самый момент, будто в ответ на это ледяное прикосновение, губы Такемичи слабо, почти незаметно дрогнули. Из его горла, сквозь хрипы и бульканье, вырвался едва слышный, надорванный звук, больше похожий на предсмертный хрип, чем на осмысленную речь. Но в звенящей тишине сарая слова различились совершенно чётко, вырезанные в воздухе, как ножом.

«Я... не виноват... Прошу...»

Ран громко фыркнул, снова принявшись постукивать по стеллажу. «До сих пор бредит этим, представляешь? Надо же, какая убеждённость, прямо до последнего вздоха. Почти трогательно».

Но Изана не двигался. Его пальцы, всё ещё касающиеся щеки Такемичи, на мгновение застыли. А в его глазах, обычно таких пустых, бездонных и холодных, будто озеро на вершине горы, промелькнула странная, быстрая, как вспышка, искра. Что-то в этом хрипе, в этой отчаянной, запредельной, идущей из самых глубин подсознания попытке доказать свою невиновность даже на пороге смерти задело какую-то потаённую, давно забытую и тщательно заблокированную струну в его собственной душе. Это был крик, который он когда-то, много лет назад, может быть, тоже хотел издать, но не смог, либо ему не дали.

Из самого тёмного, непроглядного угла сарая, откуда, казалось, ничего не могло появиться, отделилась массивная, внушительная фигура. Какутё подошёл ближе, его тяжёлые, размеренные шаги гулко отдавались в тишине. Его лицо, как всегда, было невозмутимой, спокойной маской, обрамлённой седыми усами.

«Братья, стоит отдать им должное, проявили оперативную инициативу, Идана, — спокойно, как всегда, констатировал он. — И, на мой непросвещённый взгляд, сделали это весьма вовремя. Оставь они его там, в том переулке, ещё на час, к утру мы имели все шансы найти там уже не пациента, а полноценный труп. Работа выполнена чисто, хоть и с излишним энтузиазмом».

Изана наконец отдернул руку, словно коснувшись раскалённого металла. Он резко повернулся к Какутё, и в его глазах, лишь секунду назад отражавших что-то иное, вновь вспыхнул знакомый всем, леденящий душу огонь холодной, неконтролируемой ярости. «И что, скажи на милость, мне теперь со всем этим добром делать? Возиться с каким-то выброшенным, полумёртвым щенком? Я что, по-твоему, похож на полевой госпиталь или приют для бродячих животных, Какутё?»

«Щенок? — Какутё мягко, почти невидимо улыбнулся в свои пышные усы. — Нет, Изана. Вы смотрите, но не видите. Посмотрите на него внимательнее, глубже. Это не щенок. Это... идеальное оружие. Заготовка для него».

Изана громко, презрительно фыркнул, с силой скрестив руки на груди, его пальцы впились в свои же бицепсы. «Оружие? Он едва дышит, Какутё! Он через час может испустить дух прямо на этом столе! Какое уж тут оружие!»

«Именно так, — кивнул Какутё, его голос оставался ровным и убедительным, как голос опытного адвоката. — Его уже сломали. Процесс завершён на восемьдесят процентов. Предали те, кому он верил больше всего на свете. Выбросили, как вонючий мусор, публично, на потеху всем. А потом, для верности, попытались уничтожить и физически. В его душе, в его сердце, в его разуме сейчас нет ровным счётом ничего, кроме боли, гнева, отчаяния и, я уверен, самой что ни на есть животной, первобытной жажды справедливости. Вернее, мести. Это чистейшая, необработанная эмоция. Энергия».

Какутё сделал театральную паузу, давая своим словам проникнуть в самое сознание Изаны, осесть там, пустить корни.

«Нынешний Томан, этот идол, этот замок, построенный на лжи и манипуляциях, красив и могущественен, но он хрупок, как самое тонкое венецианское стекло. А этот мальчик... он — наша трещина в этом самом стекле. Живая, кровоточащая трещина. Та самая, в которую можно вставить стальной клин и одним точным ударом расколоть всё их хвалёное братство изнутри. Они сами, своими руками, создали себе могильщика. Они сделали его изгоем. А мы... мы можем сделать его грозой. Его боль — наша сила. Его невиновность — наше моральное оправдание. Его ярость — наша победа».

Изана молча, не двигаясь, слушал. Его взгляд, острый и тяжёлый, снова медленно пополз к Такемичи. Но теперь он смотрел уже не на его сломанное, изуродованное тело, а сквозь него. Он видел не его, а себя — много лет назад. Такого же преданного, такого же наивного, такого же сломанного и оставленного умирать в одиночестве на холодном полу. Только тогда, в его прошлом, не нашлось никого, кто подобрал бы его, кто протянул руку. Никого, кроме холодного, всепоглощающего одиночества. Пришлось подниматься самому, сдирая с души кожу, становясь тем, кем он стал теперь — Змеёй. Холодной, безжалостной, ядовитой.

«Он... слаб», — наконец произнёс Изана, но уже без прежней, кипящей ярости, скорее просто констатируя очевидный, по его мнению, факт.

«Сейчас — да, безусловно, — согласился Какутё, и в его глазах мелькнуло удовлетворение. Он слышал смену тона. — Но у него есть стержень. Тот самый, который не видно под синяками и ссадинами. Тот, кто может, находясь на грани между жизнью и смертью, повторять как мантру «я не виноват»... этот человек не сдаётся. Он борец. Мы можем его закалить. Переплавить. Превратить его боль, его обиду, его гнев в булатную сталь. Сделать из бывшего ангела Томана наше самое смертоносное, самое неожиданное оружие. Разве не забавно и не прекрасна эта ирония судьбы? Использовать их же честность, их же наивную веру в добро, чтобы уничтожить их же лживый, гнилой изнутри мир».

Изана медленно, почти с нежностью провёл длинными, тонкими пальцами по своим белым, как первый снег, волосам, откидывая непослушную прядь с лица. В сарае снова воцарилась тишина, теперь уже напряжённая, тяжёлая, нарушаемая лишь хрипами и бульканьем в груди Такемичи. Глаза Изаны, суженные, были прикованы к его лицу. Он снова, уже мысленно, услышал этот тихий, упрямый, отчаянный шёпот: «Не виноват...»

Это «не виноват» звучало для него как навязчивое, громкое эхо из его собственного, давно похороненного прошлого. Как клятва, которую он когда-то, в глубине души, давал самому себе, но которую со временем, с годами боли и предательства, предпочёл забыть, выжечь калёным железом, заменив её простой, понятной и безотказной философией чистой, ничем не ограниченной силы.

«Ладно, — резко, отрывисто сказал Изана, разрывая давящее молчание. Его голос вновь обрёл привычную сталь, но в ней теперь чувствовалась не только ярость, но и холодная, безжалостная решимость. — Тащите его. Ко мне. В мою квартиру».

Ран, развалившийся на стеллаже, резко выпрямился, его брови поползли вверх, выражая неподдельное, почти шокированное удивление. «Серьёзно? Прямо к тебе? В самое святая святых? В логово Главной Змеи? Ты в своём уме?»

«А ты хочешь оставить его здесь, на попечение твоего брата, чтобы он начал над ним свои «научные изыскания»? — ядовито, с шипением спросил Изана, его глаза сузились до щёлочек. — Если уж он будет нашим «оружием», то и ковать, и лечить его будем мы. А не стоять в сторонке и бесстрастно наблюдать, как он помрёт от сепсиса или внутреннего кровотечения в этом проклятом свинарнике. Риндо! — он резко повернулся к младшему Хайтани. — Немедленно найди Акане. Скажи, чтобы пришла ко мне со своей полной аптечкой. Со всем, что у неё есть. И чтобы ни слова, ни полслова никому. Понял?»

Риндо, не проронив ни звука, молча кивнул, его лицо всё так же не выражало ровным счётом никаких эмоций, и бесшумно, как призрак, растворился в темноте за дверью.

Изана в последний раз, долгим, оценивающим взглядом окинул тело Такемичи. Его взгляд был уже совершенно иным — более пристальным, аналитическим, глубоким, лишённым прежнего отстранения. В нём появилась тень не просто интереса, а почти одержимости, того азарта, который испытывает игрок, поставивший всё на одну, казалось бы, проигрышную карту.

Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись уха Такемичи, а его шёпот был настолько тих, что его услышал бы только тот, кому он был предназначен.

«Слышишь меня, щенок? Ты только что вытащил свой счастливый билет. Твой старый мир сдох. Сгнил. Теперь ты мой. И я не позволю тебе так просто сдаться. Не вздумай умирать. Самое интересное только начинается».

Он резко развернулся и вышел, не оглядываясь, его силуэт растворился в ночи за дверью. Он оставил Рана и Какутё в сарае с их бесценным, полумёртвым, окровавленным грузом. Решение было принято. Окончательно и бесповоротно. Игра началась. И на кону в этой игре была уже не просто жизнь какого-то случайного мальчика, а душа, которую предстояло вырвать из лап смерти, выковать заново в горниле боли и мести, превратив её из жертвы в самое грозное и неожиданное оружие, которое только могло существовать.