Преданный ангел и его змеи

---

Сознание возвращалось к Такемичи нехотя, обрывками, как тихий голос из-под толщи мутной воды. Сначала не было ни мысли, ни памяти — лишь всепоглощающая, тупая боль. Она жила глубоко внутри, разлитая по всему телу тяжелым, раскаленным свинцом. Он чувствовал ее в каждом мускуле, в каждом суставе; она пульсировала в разбитых костяшках пальцев, ныла в сведенных судорогой ребрах, колотилась в висках неумолимым молотом. Это была не острая, режущая агония, а изматывающая, глухая, превращавшая все существо в один сплошной синяк.

Первым ощущением стал звук. Монотонный, навязчивый, прорезавший тишину. Капало. Где-то вдалеке, с равными интервалами, падала капля воды, разбиваясь о бетонный пол. Этот звук стал его якорем, точкой отсчета в океане беспамятства. Он плыл на его волне, бессознательно, не в силах пошевельнуться.

За звуком пришли запахи. Спертый, затхлый воздух, пахнущий пылью, сыростью и ржавчиной. Под этим — более резкие, тревожные ноты: едкий химический запах дешевого отбеливателя, сладковатый, приторный аромат чужого парфюма и... железный, неоспоримый запах крови. Его крови.

Память накатила внезапно, как приступ тошноты. Не связные картины, а кадры, вырванные из контекста, яркие и обжигающие. Искаженное болью и недоверием лицо Чифую. Его широко распахнутые глаза, полные слез и ужаса. «Предатель!» Холодная земля под коленями. Тени, смыкавшиеся над ним. Циничные ухмылки братьев Хайтани. И поверх всего этого — пронзительный, ледяной взгляд, который прожигал насквозь, видя всю его никчемность, всю его боль. Взгляд того, кого назвали Изаной. Серебристые волосы, фиолетовые глаза, полные смертельной скуки и превосходства.

С огромным усилием Такемичи медленно открыл веки. Они были тяжелыми, будто приклеенными. Над ним проплыл низкий, закопченный потолок, прорезанный трещинами, словно паутиной. Его освещала единственная голая лампочка без плафона; ее желтоватый, тусклый свет резал глаза, отбрасывая причудливые, прыгающие тени.

Он лежал на чем-то жестком и тонком — матрасе, брошенном прямо на холодный бетонный пол. Стоная, он попытался приподнять голову, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Комната была маленькой, почти пустой. Бетонные стены, окрашенные в грязно-серый цвет, кое-где испещренные небрежными граффити. В углу валялась груда каких-то ящиков, у стены стоял ржавый стул с надломленной ножкой. Ни окон, ни намека на что-то жилое, уютное. Это было логово. Убежище. Чужая, враждебная территория.

Дверь, которую он сначала не заметил — она почти сливалась со стеной, — с глухим скрипом отворилась. В проеме возник силуэт. Высокий, худощавый, с неестественно прямой спиной. Это был Ран Хайтани.

Он вошел бесшумно, как кошка, его ступни почти не издавали звуков на грубом бетоне. Его движения были плавными, отточенными, лишенными суеты. Он подошел к матрасу и остановился над Такемичи, глядя на него сверху вниз безразличным, изучающим взглядом, каким смотрят на интересное, но неодушевленное явление.

— О, жив, — произнес Ран. Его голос был ровным, без интонаций. — Думал, откинешься после такой встряски. Должен признать, крепыш. Многие на твоем месте уже бы сдались.

Такемичи попытался что-то сказать, протестовать, спросить, но из его пересохшего горла вырвался лишь хриплый, беззвучный стон. Губы были потрескавшимися, язык прилип к нёбу.

Ран наблюдал за его тщетными попытками, не выражая ни нетерпения, ни сочувствия.

— Где... я? — наконец выдохнул Такемичи, и каждое слово отдавалось болью в груди.

— Там, где тебя попросили сохранить, — уклончиво ответил Ран, пожимая плечами. — Пока что. Изана-сан просил передать: «Добро пожаловать в «Поднибесье»».

Название ничего не говорило Такемичи. Оно было чужим, холодным, отдавало чем-то зловещим и подпольным. Но в контексте всего происшедшего оно звучало как приговор. «Поднибесье». Место, куда падают те, кого отбросили от света.

Ран вдруг резко, без предупреждения, двинулся вперед. Он не размахнулся, не сделал никакого угрожающего жеста — просто его рука, с длинными тонкими пальцами, метнулась вперед, и указательный палец с силой ткнул в самый большой, багровый синяк на ребре Такемичи.

Белая, обжигающая молния боли пронзила его. Такемичи невольно согнулся пополам, издав сдавленный стон. Слезы выступили на глазах.

— Проверка на живучесть, — невозмутимо пояснил Ран, отступая на шаг. — Нам тут слабаки не нужны. Мертвый груз никому не интересен. Ну что, Ханагаки ? Ты слабак?

Такемичи сжал зубы до хруста, пытаясь подавить новую волну тошноты и боли. Он снова попытался подняться, опираясь на дрожащие, как в лихорадке, руки. Мускулы горели, протестуя против каждого движения.

— Я... не виноват, — прошептал он снова, заклиная самого себя, этот мир, всех подряд. Эти слова стали его мантрой, единственным щитом против несправедливости.

Ран фыркнул, и в уголке его рта дрогнула тень улыбки, лишенной тепла.
— Все здесь невиновны. До поры до времени. Пока не докажут обратное. Или пока не сломаются.

С этого дня для Такемичи начался новый, странный и мучительный этап существования. «Проверки» Рана стали его рутиной. Они не были хаотичными избиениями — в них чувствовалась холодная, методичная система. Это был тест на прочность. На стойкость. На пределы выносливости.

Однажды Ран привел его в помещение, похожее на заброшенный душевой отсек. Со стен капала ржавая вода, пол был скользким от плесени.
— Стоять, — скомандовал Ран и, не объясняя ничего, повернул рычаг единственного исправного крана.
Ледяная вода хлынула из ржавой лейки, обрушившись на голову и плечи Такемичи. Он вздрогнул от шока, его тело моментально покрылось мурашками.
— Час, — просто сказал Ран и прислонился к стене, доставая телефон.
Такемичи стоял, стиснув зубы, чувствуя, как холод проникает в самые кости, как дрожь становится неконтролируемой. Он стоял, глядя в стену перед собой, думая о Чифую, о Томане, о своем обесчещенном имени. Эта боль была ничто по сравнению с той.

В другой раз, когда он брел в полумраке по длинному, темному коридору, на него из ниши внезапно набросилась тень. Это был Риндзи, младший Хайтани. Атака была безмолвной и стремительной. Такемичи, движимый инстинктом самосохранения, который он отточил в уличных драках, успел сгруппироваться и принять удар на плечо. Они несколько минут молча боролись в темноте, слышно было лишь тяжелое дыхание и глухие удары тел о стены. Риндо не пытался его серьезно покалечить — он проверял рефлексы, боевой дух, желание сопротивляться даже в безнадежной ситуации. Потом так же внезапно, как и появился, он отступил и растворился в темноте, оставив Такемичи в одиночестве с колотящимся сердцем и новой ссадиной на щеке.

И всегда, всегда за этим наблюдал Изана.

Он никогда не появлялся надолго. Никогда не участвовал в «проверках» лично. Но Такемичи постоянно чувствовал на себе его тяжелый, изучающий взгляд. Он видел его в дверном проеме, прислонившимся к косяку, с неизменной пачкой хлопушек в руке, которую он теребил длинными пальцами. Иногда он замечал его силуэт в дальнем конце коридора, неподвижный и безмолвный, как тень. Его фиолетовые глаза, холодные и пронзительные, были полны не праздного любопытства, а скорее аналитического интереса. Как будто он изучал редкое, стойкое насекомое, которое, вопреки всем законам природы, никак не желало умирать под стеклом.

Однажды, после особенно изматывающего дня, когда «проверкой» стало многочасовое мытье полов во всем этом лабиринте помещений едким химикатом, Такемичи, весь в синяках и ссадинах, с трудом заставлял себя съесть миску безвкусной, холодной похлебки. Он сидел на своем матрасе, сгорбившись, чувствуя, как каждая мышца в спине ноет от напряжения.

Дверь открылась беззвучно — он уже научился распознавать ее легкий скрип. Вошел Изана. Он был, как всегда, безупречен в своем темном одеянии, его серебристые волосы идеально лежали. Он молча прошел мимо, словно не замечая Такемичи, остановился у противоположной стены и, глядя куда-то в пустоту, спросил своим низким, бархатным голосом, лишенным эмоций:

— Почему ты все еще борешься?

Вопрос прозвучал так неожиданно, так выбивался из всего, что происходило последние дни, что Такемичи вздрогнул и чуть не уронил миску. Он не ожидал вопроса. Он ожидал приказа, насмешки, молчаливого наблюдения. Но не этого.

Он поднял голову, уставившись на спину Изаны.
— Я... должен доказать, — выдохнул он, его голос был хриплым от усталости. — Доказать всем.

Изана медленно повернулся к нему. Его лицо было невозмутимым, но в глазах, таких же пронзительных, как и в день их первой встречи, плескалось что-то сложное — смесь презрения, недоумения и... того самого аналитического интереса.
— Доказать что? — мягко, почти шепотом, спросил Изана. — Что ты не предатель? Миру плевать, Ханагаки . Они уже решили, кто ты. Они уже вынесли тебе приговор. Твои оправдания — всего лишь пустой шум, который их раздражает.

— Но это неправда! — голос Такемичи внезапно окреп, в нем зазвучали отголоски прежнего, упрямого мальчишки, который не боялся бросаться с кулаками на любого обидчика. Боль и усталость на мгновение отступили перед вспышкой ярости и обиды. — Я не могу позволить им... позволить ему... думать так обо мне! Я не могу позволить, чтобы Чифую... чтобы все они... верили в эту ложь!

Он имел в виду Кисаки. И Майки. И всех тех, кого он считал семьей. Весь свой рухнувший мир.

Изана замер. Он не ответил сразу. Его взгляд, тяжелый и пристальный, изучал лицо Такемичи — сведенные брови, дрожащий подбородок, глаза, полные немой мольбы и непотухшего огня. В его собственных, фиолетовых глазах что-то шевельнулось — тень, проблеск чего-то давно забытого, знакомого. Словно он смотрел в кривое зеркало, показывающее ему его самого много лет назад.

— Глупо, — тихо, почти задумчиво произнес Изана. Слово не звучало оскорблением; в нем была странная нота констатации. — Глупо и бесполезно. Тратить последние силы на тех, кто уже вычеркнул тебя из своей жизни.

Он сделал паузу, и его взгляд на мгновение стал отстраненным, будто он смотрел куда-то вглубь себя.

— Но... интересно, — добавил он, и его голос снова стал твердым, лишенным той мимолетной задумчивости.

Он развернулся с той же кошачьей грацией и вышел из комнаты, не оглядываясь, оставив Такемичи в одиночестве с его болью, его упрямством и странным, непонятным чувством, что в этот момент между ними протянулась невидимая нить.

Изана шел по пустынному коридору, механически разминая в руках пачку хлопушек. В его голове, обычно ясной и холодной, царил непривычный хаос. Он всегда считал людей простыми и предсказуемыми существами, движимыми страхом, жадностью или глупостью. Он видел, как ломались сильные мужчины под давлением Какучо. Он сам был мастером психологических игр, умея находить слабые места и безжалостно давить на них.

Но этот парень... этот Ханагаки Такемичи. Он был другим. Его пытались сломать морально — оклеветав перед самыми близкими. Его ломали физически — избив до полусмерти. Его привезли в это змеиное гнездо, в атмосферу постоянной угрозы и унижений. А он все цеплялся за свою «невиновность». Как ребенок, верящий в сказку.

Впервые за долгие годы Изана смотрел на человека и видел не просто инструмент, не просто пешку в игре Какучо, которую можно использовать и выбросить. Он видел отражение. Смутное, искаженное, но отражение собственной, давно похороненной боли, той самой, что когда-то заставила его самого сжаться в комок, ожесточиться и выживать любой ценой. Но в этом мальчике, в этом  Ханагаки, была какая-то дурацкая, наивная, животворящая сила. Сила, которую не смогли уничтожить ни предательство, ни жестокость. Она тлела в нем, как уголек под пеплом, и Изана, к своему собственному удивлению, поймал себя на мысли, что ему вдруг захотелось раздуть этот огонь. Не для того, чтобы согреться самому — он давно забыл, что такое тепло, — а просто чтобы посмотреть, на что он способен. Чтобы увидеть, во что превратится это упрямое пламя.

Этот проблеск чего-то настоящего, чего-то большего, чем просто выживание, задел его за живое, за старые, не зажившие шрамы на душе. Изана не понимал, что это за чувство, и это его раздражало, злило. Но он уже не мог просто отвести взгляд. Игра становилась сложнее. И, возможно, интереснее.