Глава 8: Крещение огнем
---
Рассвет не принес ясности. Он приполз серой, унылой мутью, окрашивая грязные окна подвала в цвет пепла. Такемичи не сомкнул глаз всю ночь. Он метался по каменному полу, его кулаки то сжимались до хруста в костяшках, то разжимались в бессилии. В ушах стоял на два голоса — тихий, ядовитый шепот Изаны и громкий, полный негодования крик его собственной чести, который с каждым часом становился все тише и отчаяннее.
«Томан» забыл о тебе.
«Я — единственная реальность».
«Щенок с острыми клыками».
«Мой личный солдат».
Эти фразы крутились в голове, складываясь в жутковатую мозаику, где единственным выходом виделось падение в пропасть. Стать одним из них. Предать все. Но что он предавал? Друзей, которые отвернулись? Идеалы, которые оказались пустышкой? Месть Кисаки горела в нем темным, единственно верным огнем, и Изана предлагал ему не просто убежище, а оружие. Легитимную силу, чтобы нанести ответный удар.
Дверь открылась ровно в шесть утра. В проеме стоял не Изана, а Ран. Его акулья ухмылка была еще шире обычного.
— Проснулся, красавчик? — он бросил на Такемичи сверток с черной тканью. — Переодевайся. Сегодня у нас экзамен.
Такемичи поймал сверток. Это была такая же черная униформа «Поднибесья», какую носили все, но без нашивок. Униформа солдата. Не гостя. Он посмотрел на Ран, потом на одежду в своих руках. Вопрос повис в воздухе, но задавать его было бессмысленно. Он уже все понял. Его молчание и было его ответом.
Он переоделся. Ткань была грубой, неудобной, она словно жгла кожу. Выйдя в коридор, он увидел Изану. Тот стоял, прислонившись к стене, и курил, наблюдая за ним через клубы дыма. Его взгляд скользнул по Такемичи в новой форме, и в его глазах мелькнуло нечто — не одобрение, не радость, а скорее удовлетворение смотрителя, видящего, что дикое животное наконец-то приняло свою клетку.
— Решил? — бросил Изана, не отрывая от него взгляда.
Такемичи кивнул, не в силах вымолвить слово. Предательство собственного голоса казалось ему последней, самой страшной изменой.
— Хорошо. — Изана оттолкнулся от стены. — Сегодня мы напомним одному наглому мелкому клану, чья это территория. Они торгуют отравой возле школы, которую мы контролируем. Неплатежеспособны. Наглы. Твоя задача — проучить их лидера. Сделать это показательно. Понятно?
Такемичи снова кивнул. В горле стоял ком.
Они вышли на улицу. Несколько человек из «Поднибесья» уже ждали у темного фургона. Ран, Хайтани, еще пара незнакомых лиц. Они смотрели на Такемичи в его новой форме с любопытством и плохо скрываемым презрением. Предатель. Чужак. Щенок.
Поездка была молчаливой. Такемичи смотрел в запыленное стекло на просыпающийся город. Люди шли на работу, дети — в школу. Обычная жизнь, которая осталась где-то там, за непроницаемой стеной. Он же ехал на свое первое задание в качестве члена банды. Его сердце бешено колотилось, смешивая страх, ненависть и какое-то болезненное, лихорадочное возбуждение.
Фургон остановился в тихом промзоне. Возле гаража, исписанного граффити, толпилось несколько подозрительных типов. Увидев выходящих из машины людей в черном, они заметались.
Изана остался в стороне, прислонившись к капоту, словно зритель в театре. Он кивнул Рану.
— Ну, красавчик, — Ран хлопнул Такемичи по плечу, заставляя того вздрогнуть. — Покажи, на что способен наш новый боец. Вон тот, с татухой на шее. Его зовут Дзиро. Пусть запомнит свое место.
Такемичи медленно пошел вперед. Его ноги были ватными. Парни у гаража напряглись. Дзиро, коренастый мужчина с жестоким лицом, вышел навстречу.
— Эй, черные жуки, опять за своим? — крикнул он. — Сказал же, в конце недели отдам!
Такемичи остановился в паре метров от него. Он видел страх в глазах Дзиро, прикрытый напускной бравадой. Он видел, как тот нервно сглотнул. Старая часть его, Ханагаки Такемичи, хотела все объяснить, просто пригрозить, решить дело миром. Но он видел холодный, оценивающий взгляд Изаны у себя за спиной. Это был тест. Экзамен на профпригодность.
— Ты встал не на ту дороге, — тихо, но четко произнес Такемичи. Его собственный голос прозвучал ему чужим.
— А ты кто такой, щенок, чтобы мне... — Дзиро не успел договорить.
Ярость. Та самая, холодная, отточенная ярость, которую в нем так старательно взращивали, вырвалась наружу. Это не был слепой гнев. Это был точный, безжалостный расчет. Он помнил все, чему учил Ран. Он вспомнил боль, унижение, предательство. И все это вылилось в один резкий, сокрушительный удар.
Его кулак врезался Дзиро в солнечное сплетение с такой силой, что тот рухнул на колени, захлебываясь воздухом, которого не мог вдохнуть. Такемичи не остановился. Он не слышал хрипов, не видел побелевшего от боли лица. Он видел Кисаки. Видел Майки, отворачивающегося от него. Видел насмешку в глазах своих бывших друзей. Он наклонился, схватил Дзиро за волосы и с силой ударил его лицом о свое поднятое колено.
Раздался неприятный, влажный хруст.
Он отпустил его, и Дзиро безжизненно грузно упал на асфальт, кровь из разбитого носа растекалась темной лужей.
Тишина. Только тяжелое дыхание Такемичи нарушало ее. Он стоял над телом, его кулаки были сжаты, грудь вздымалась. Он чувствовал липкую кровь на своей новой форме. Он чувствовал горячую волну стыда, тошноты и... странного, животного удовлетворения. Он сделал это. Он был сильным. Он заставил их бояться.
Сзади раздались медленные, насмешливые аплодисменты. Ран свистнул.
— Неплохо, щенок! Прямо в яблочко!
Но Такемичи смотрел не на него. Он обернулся, ища взгляд Изаны.
Изана все так же стоял у фургона, его лицо было бесстрастным. Но в его фиолетовых глазах горел тот самый огонь, который Такемичи видел вчера. Только сейчас в нем было нечто большее, чем просто удовлетворение. Было признание. Почти одобрение. Он медленно кивнул Такемичи, коротко, почти не заметно. И в этом кивке было больше, чем во всех словах Ран Хайтани.
Остальные члены клана, увидев судьбу своего лидера, разбежались, не пытаясь сопротивляться.
Обратная дорога была такой же молчаливой. Но теперь это было другое молчание. Ран и другие смотрели на Такемичи уже не с презрением, а с уважением, смешанным с опаской. Он прошел обряд посвящения. Он доказал, что может быть жестоким. Что он свой.
Вернувшись в логово, Такемичи первым делом бросился в убогой подвальный душ, пытаясь смыть с себя кровь и запах чужой боли. Он тер кожу до красноты, но чувство загрязненности не проходило. Оно было внутри.
Когда он вышел, завернувшись в полотенце, в подвале снова стоял Изана. Он молча смотрел на Такемичи, его взгляд был тяжелым и неотрывным.
— Ты сделал то, что должен был, — наконец произнес Изана. Его голос был тихим, без привычной насмешки. — Ты показал свою силу. Не только им. Себе.
— Я... — голос Такемичи сломался. — Я превратился в монстра.
Изана медленно подошел к нему. Он был так близко, что Такемичи снова почувствовал его запах, смешанный теперь с запахом его собственного геля для душа.
— Нет, — прошептал Изана. Он поднял руку и почти что ласково провел тыльной стороной пальцев по щеке Такемичи, по свежей ссадине, которую тот сам не заметил. — Монстры рождаются от слабости. От страха. Ты сегодня был сильным. Впервые по-настоящему сильным. И в этой силе, — его пальцы замерли на ссадине, — есть своя красота. Своя правда.
Его прикосновение было легким, как крыло бабочки, но оно жгло сильнее, чем кровь Дзиро. Такемичи замер, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Весь у взгляд. Весь ужасжас, вся ярость, вся ярость и и грязь сегодняшнего дня вдруг сконцентрировались в этой одной грязь сегодняшнего дня вдруг сконцентрировались в этой одной точке — точке — там, где кожа Изаны касалась его кожи. И снова, сквозь тошноту и стыд, пробилось то самое запретное, пугающее чувство. Влечение. Притяжение к этой тьме, к этой силе, к этому человеку, который видел в его падении не позор, а «красоту».
Изана убрал руку, словно обжегшись, и его лицо вновь стало маской безразличия.
там, где кожа Изаны касалась его кожи. И снова, сквозь тошноту и стыд, пробилось то самое запретное, пугающее чувство. Влечение. Притяжение к этой тьме, к этой силе, к этому человеку, который видел в его падении не позор, а «красоту».
Изана убрал руку, словно обжегшись, и его лицо вновь стало маской безразличия.
— Отдыхай.— Отдыхай. Завтра будет новый день Завтра будет новый день.
Он вышел, оставив Такемичи одного.
Он вышел, оставив Такемичи одного с с б бушующимиушующими внутри чувствами. Он стоял внутри чувствами. Он стоял, все еще чувствуя на щеке призрачное ж, все еще чувствуя на щеке призрачное жжение того прикосновения. Он стал тем, кого всегда презирал. Он пролил кровь. Он ощутил властьжение того прикосновения. Он стал тем, кого всегда презирал. Он пролил кровь. Он ощутил власть над над другим. И самый страш другим. И самый страшный параный парадокс заключался в том, что в гладокс заключался в том, что в глазахзах единственного человека, чье единственного человека, чье мнение мнение для него теперь что для него теперь что-то-то значило, он сегодня значило, он сегодня был не был не монстром. Он монстром. Он был краси был красивым. И эта мывым. И эта мысль пугала егосль пугала его больше больше, чем все остальное., чем все остальное.