Преданный ангел и его змеи

Воздух в логове «Поднибесья» был спертым и густым, пах пылью, металлом и старой кровью — запах, въевшийся в самые стены, в каждый сколотый кирпич, в каждую половицу, скрипящую под ногами. Это было место-шрам, место, где заканчивались надежды и начинались тени. Днем здесь царило напряженное оживление, шепотки заговорщиков, лязг оружия и резкие, отрывистые команды Изаны. Но ночи... Ночи в этом месте были особенно тяжелы. Они были временем, когда призраки выходили из щелей и начинали свой беззвучный танец.

Такемичи метался на тонком матрасе, брошенном в углу бывшей кладовки, что служила ему спальней. Сон не приходил к нему, его заменяли кошмары. Это были не образы, а ощущения, вырванные из контекста и спрессованные в один сплошной ужас: ледяное прикосновение предательства, обжигавшее сильнее огня; оглушительная тишина, когда Чифую отворачивался, — тишина, которая звенела в ушах громче любого взрыва; свист арматуры, рассекающий воздух; обжигающая, рвущая плоть боль в спине и ребрах; и самое страшное — пустота в глазах Изаны, когда тот впервые увидел его сломленным, та пустота, что была холоднее любого льда.

— Нет... — его собственный хриплый шепот вырвал его из липкой паутины дремоты. — Я не... не виноват... Чифую... поверь...

Он сел, обхватив голову руками, вцепившись пальцами в волосы, как будто пытаясь вырвать из памяти проклятые воспоминания. Дрожь, мелкая, неконтролируемая, проходила по всему телу, от кончиков пальцев ног до сведенных челюстей. Он был один. Совершенно, абсолютно один в этом каменном мешке, населенном призраками и хищниками. Эта мысль впивалась в него острее любой заточки Кисаки, разрывая на части то, что еще осталось от его души.

---

Изана не спал. Он редко спал. Сон делал уязвимым, расслаблял, заставлял опускать щит, а он не мог себе этого позволить ни на секунду. Сон был маленькой смертью, а он еще не собирался умирать. Он пил холодный, горький кофе из жестяной кружки, стоя у грязного, заляпанного неизвестно чем окна, и наблюдал, как ночной город мерцает внизу, как чужой и недосягаемый созвездие. Он был его королем, этих теней и огней, но никогда его частью.

Именно тогда он услышал приглушенный звук из комнаты Такемичи. Не крик, не стон — скорее, сдавленный выдох, полный такого отчаяния, что его нельзя было спутать ни с чем.

Любопытство, холодное и отстраненное, как у ученого, наблюдающего за подопытным кроликом, заставило его оторваться от окна. Он медленно, почти нехотя, направился к двери. Он приоткрыл ее беззвучно, без стука, и стал в проеме, невидимый наблюдатель в царстве ночи.

И увидел его. Такемичи сидел на кровати, сгорбленный, трясущийся. Лунный свет, пробивавшийся сквозь запыленное стекло, выхватывал из мрака его бледное, искаженное страданием лицо, влажные блестящие дорожки слез на щеках. Он выглядел не как боец, не как потенциальный член самой жестокой банды Токио, а как напуганный ребенок, потерявший все и не знающий, куда идти.

«Разве не напоминает кого-то?» — эхо слов Какучо, произнесенных казалось бы целую вечность назад, прозвучало в его голове с новой, пугающей силой. Да. Напоминал. До боли. До тошноты.

Изана вошел. Его шаги были бесшумными, как у кошки, скользящей по крыше. Он не был призраком, но ощущался именно так.
— Ты своим нытьем разбудишь весь район, — его голос прозвучал резко, отточенно, но привычной ядовитой насмешки в нем не было. Был лишь холодный, металлический отзвук усталости.

Такемичи вздрогнул, словно его ударили током, и резко поднял голову. Его глаза, широко раскрытые от ужаса, блестели в полумраке. Увидев Изану, он попытался тут же, грубо, тыльной стороной ладони вытереть предательские слезы, сделать вид, что все в порядке, что он сильный, что он справился. Но было поздно. Его баррикада была разрушена, и Изана видел голую, незащищенную крепость его души.

— Изана... сэнсэй... Простите, я... — голос его срывался, предательски дрожал.

— Заткнись, — Изана мягко, почти бесшумно подошел ближе и опустился на край матраса, отчего пружины жалобно заскрипели. Он не сводил с него изучающего взгляда, будто видел его впервые. — Опять снилось, как тебя предали? Как твои верные друзьяшки повелись на первую же уловку?

Такемичи лишь кивнул, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Он был не в силах вымолвить ни слова, ком в горле стоял непробиваемой скалой.

— Слабак, — произнес Изана, и в его голосе снова не было злобы. Была лишь какая-то древняя, выцветшая усталость, как у человека, видевшего одно и то же тысячу раз и все равно не могущего привыкнуть. — Ты позволил им залезть тебе в голову. И теперь они живут там, снятую квартиру, бесплатно. Паразиты.

— Я не могу... не могу выкинуть это из головы, — прошептал Такемичи, и его шепот был поломанным, похожим на скрип ржавой двери. — Их лица... Чифую... Он поверил им. Он смотрел на меня так... как будто я не я. Все поверили. Все.

Изана молча смотрел на него. И в этой тишине, в этом полумраке, под аккомпанемент их дыхания, что-то в нем дрогнуло. Какая-то старая, плохо зажившая рана, которую он тщательно бинтовал годами равнодушия и жестокости, вдруг дала о себе знать ноющей болью. И вдруг, к собственному изумлению и раздражению, он заговорил. Голос его был тихим, почти призрачным, лишенным привычной стальной брони.

— Меня тоже предавали. Тот, кого я считал братом. Единственным человеком. Он выбрал кого-то другого. Сломал все, что у нас было. Выбросил нашу историю, как мусор.

Такемичи замер, затаив дыхание, боясь пошевелиться, чтобы не спугвать этот странный, хрупкий момент. Это был первый раз, когда Изана делился чем-то по-настоящему личным. Не планом, не стратегией, а болью.

— Знаешь, что я сделал? — Изана медленно повернулся к нему, и в его темных, бездонных глазах плясали холодные, отраженные от где-то далекого пожара, огоньки. — Я не плакал. Я не сломался. Я не позволил им видеть мои слезы. Я стал сильнее. Я построил свою империю на обломках того, что он бросил, на пепле наших общих воспоминаний. И теперь он где-то там, играет в свою счастливую семью, в праведность, а я здесь. И я — король. Король своих руин. И его тоже.

Он говорил это с привычной, отточенной холодностью, но Такемичи, к своему собственному удивлению, уловил в его ровном, металлическом голосе ту же самую, знакомую до боли ноту. Ту же пустоту, тот же голод по чему-то настоящему, что грызло его самого изнутри.

— Я... я не сильный, как вы, — тихо, но уже без прежнего надлома сказал Такемичи. — Я не хочу строить империи из руин. Я просто... просто хотел их защитить. Всех. А они... они...

— Они воспользовались твоей слабостью. Твоей «добротой», — Изана фыркнул, и в этом звуке было больше горечи, чем презрения. — Мир не для добрых, Такемичи. Мир для тех, кто готов укусить первым. Кто готов разорвать глотку тому, кто посмотрел на него не так. Доброта — это роскошь, которую могут позволить себе только идиоты и мертвецы.

Он замолчал, глядя на сломленного юношу перед собой. И впервые за долгие, долгие годы его собственный щит, та холодная, непробиваемая стена, которую он выстроил вокруг своего сердца, дала не просто трещину. В ней образовалась брешь. В этом мальчике, в этом плачущем, несчастном ребенке, он видел не просто инструмент для мести, не просто пешку в своей игре. Он видел свое отражение. Такого же одинокого, преданного, ищущего хоть какую-то опору в этом скользком, ненадежном мире. Он видел Майки. Он видел себя. И это зрелище было одновременно отвратительным и завораживающим.

— Слушай меня, — Изана наклонился ближе, его лицо оказалось в сантиметрах от Такемичи. Он чувствовал его прерывистое, теплое дыхание. — Твои слезы ничего не изменят. Они лишь дают им пищу для злорадства. Твои страхи — это бесполезный хлам, который ты таскаешь за собой, как каторжник. Выбрось их. Сожги. Есть только месть. Сила, которую ты из нее извлечешь. И те, кто рядом с тобой сейчас. Все. Остальное — смерть. Понял? Только смерть.

Его слова были жестокими, отравленными, как цианид. Но для Такемичи в тот момент они стали единственным противоядием, единственной правдой в его рухнувшем, перевернутом с ног на голову мире. Они были горькими, но честными. Они не обещали чуда, они обещали только выживание.

— Я... я понимаю, — выдохнул он, и в его голосе впервые зазвучала не робкая надежда, а твердая, пусть и небольшая, решимость.

Изана смотрел на него еще мгновение, его пронзительный взгляд, казалось, сканировал каждую черточку его лица, каждую эмоцию, мелькавшую в его глазах. А затем его взгляд смягчился. Всего на долю секунды, почти неуловимо. Но Такемичи это заметил. Он медленно, почти нерешительно, поднял руку. Его пальцы, обычно сжимавшиеся в кулак или державшие оружие, коснулись щеки Такемичи. Большой палец, шершавый от бесчисленных драк, грубо, но на удивление бережно смахнул остатки влаги с его кожи. Прикосновение было обжигающим и ледяным одновременно, оно посылало по всему телу Такемичи противоречивые сигналы — опасность и безопасность, боль и утешение.

— Спи, — приказал Изана, и его голос впервые за весь разговор звучал не как угроза, а как прикрытие, как некое обетование, что стены этой комнаты хоть ненамного, но надежнее, чем стены того гаража, где его предали. — Завтра тебе понадобятся силы. Ты будешь учиться давать сдачи. Не словами. Кровью. Их кровью.

Он встал так же бесшумно, как и появился, и вышел из комнаты, не оглядываясь, оставив за собой лишь легкое движение воздуха и щемящее чувство чего-то непознанного.

Такемичи смотрел ему вслед, касаясь пальцами того места, где только что была рука Изаны. Его сердце бешено колотилось, но уже не от страха и не от паники. Внутри все горело. Боль, одиночество и страх все еще были там, они никуда не делись, но теперь их теснило новое, странное, всепоглощающее чувство — теплое и пугающее одновременно, острое, как лезвие, и обволакивающее, как пар. Он снова лег, повернувшись лицом к стене, но на этот раз дрожь утихла, сменившись странным, тяжелым спокойствием. Он был не один. Изана, холодный и жестокий король руин, показал ему свою рану, свою собственную, неприкрытую боль. И в этой общей, разделенной боли, в этом молчаливом понимании, Такемичи нашел не просто крупицу надежды. Он нашел почву под ногами. Хрупкую, зыбкую, но свою.

---

За дверью Изана прислонился спиной к прохладной, шершавой поверхности стены и закрыл глаза. В голове, обычно заполненной расчетами, стратегиями, планами мести, стояла оглушительная, оглушающая тишина. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел эту внезапную, неконтролируемую потребность утешать, эту глупую, сентиментальную жалость, вылезшую, как червь, из самых потаенных уголков его памяти. Но когда он увидел эти слезы на лице Такемичи, увидел в его глазах тот же самый, знакомый до боли животный ужас брошенного щенка, что-то в нем сломалось. Он увидел того мальчика, которым был сам, того, кого никто и никогда не утешил.

«Отвратительно», — пронеслось в его голове острой, ядовитой иглой. Но сквозь волну этого отвращения он с удивлением и яростью осознал странное, непривычное чувство облегчения, которое медленно разливалось по его сжатой в комок груди. Облегчения от того, что он сказал это вслух. Облегчения от того, что его кто-то услышал. И этот кто-то был именно этим плачущим мальчишкой.

Он оттолкнулся от стены и пошел прочь по темному коридору, его шаги теперь отдавались глухим эхом в тишине. Осознание было острым и безжалостным, как лезвие бритвы, приставленное к горлу. Это была не просто жалость. Не просто интерес к интересному инструменту. Это было нечто гораздо более опасное, более глупое и неконтролируемое.

Он не просто был заинтересован. Он не просто видел в нем отражение.

Он был влюблен. Глупо, по-идиотски, бесповоротно. И это осознание пугало его гораздо больше, чем любая война с Томаном.