Преданный ангел и его змеи

Утро пришло в логово «Поднибесья» не с ласковыми лучами солнца, а с резким, пронзительным светом, который бесцеремонно врывался сквозь пыльные стекла, выхватывая из полумрака клубы пыли и мусор, валявшийся в углах. Воздух, казалось, был наполнен невидимым напряжением, словно перед грозой. Для Такемичи это утро стало первым, когда он проснулся не с чувством парализующего ужаса, а с тяжелой, как свинец, но четкой решимостью. Слова Изаны, произнесенные ночью, — «Есть только месть. Сила. И те, кто рядом с тобой сейчас» — стали его новым кредо, мантрой, которую он повторял про себя, чувствуя, как они выжигают изнутри остатки страха и нерешительности.

Когда он вышел в общую зону — просторное помещение с голыми кирпичными стенами, заваленное ящиками с непонятным содержимым и разбросанными картами, — его уже ждали. Картина была выверенной до мелочей, словно сцена из какого-то мрачного спектакля. Изана, как и положено режиссеру этой пьесы, восседал на широком подоконнике, откинувшись спиной на раму, с сигаретой, тонкой струйкой дыма уходящей к потолку. Он выглядел так же холодно, отстраненно и незыблемо, как скала. Ни один мускул на его лице не выдавал вчерашней ночной исповеди; он снова был неприступным лидером, королем в своем королевстве теней. Ран, развалившись на старом кожаном диване с прорехами, с убийственной небрежностью чистил ногти кончиком складного ножа. Его взгляд, скользнувший по Такемичи, был полон привычного презрительного любопытства. Какучо, единственный, кто создавал видимость какой-то бытовой нормальности, с невозмутимым, каменным лицом разливал по жестяным кружкам густой, черный чай.

— Наконец-то проспался, принцесса? — бросил Ран, не отрывая взгляда от своей работы. Его голос был сладким, как яд. — Уже боишься меньше? Или просто выучил, что плакать бесполезно?

Прежде чем Такемичи успел что-то ответить, с подоконника раздался ровный, не терпящий возражений голос.
— Заткнись, Ран. — Изана сделал неглубокую затяжку, выпуская дым кольцом. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по Такемичи, задержавшись на его лице на секунду дольше, чем того требовала простая констатация факта. В этой секунде было что-то новое — не проверка, а скорее... подтверждение. Подтверждение того, что их ночной разговор был, что перемирие между командиром и солдатом было достигнуто. — Сегодня мы начинаем. Какучо.

Какучо кивнул с эффективностью хорошо отлаженного механизма и поставил перед Такемичи одну из кружек. Пар от чая поднимался в прохладном воздухе.
— Наши люди внутри Томана подтвердили первоначальные данные, — начал он, его голос был монотонным, как отчет бухгалтера. — Кисаки Хонто активно и, надо признать, весьма эффективно укрепляет свои позиции. Он представил историю с падением Токийского Маньеджи как результат двойного предательства: твоей трусости и последующего неумелого руководства Майки, который, по его словам, слишком доверял предателям. Дракон Кэй стал его личной гвардией, его молотом. Акея и большинство старших членов либо полностью поверили в эту версию, либо настолько запуганы растущим влиянием Кисаки и силой Кэя, что предпочитают не высовываться.

Слушать это было все равно что снова и снова вскрывать старую, не зажившую рану. Каждое слово Какучо было щепоткой соли, сыплющейся на нее. Но сейчас Такемичи не сжимался от боли. Он слушал, и боль медленно, верно превращалась в холодный, концентрированный гнев. Он сжимал кружку так, что пальцы побелели, но рука не дрожала.

— А... Чифую? — тихо, но четко спросил он, заставляя себя встретиться взглядом с Какучо.

— Ханма Чифую и Инуй Матцуно были замечены вместе в последние дни, — продолжил Какучо, ничуть не изменив интонации. — Они не появляются на общих сходках Томана. По нашим наблюдениям, они находятся в своеобразной оппозиции к Кисаки, но слишком слабы и, вероятно, дезориентированы, чтобы предпринять что-то открыто. Более того, — Какучо сделал небольшую, значительную паузу, — за ними установлена плотная слежка. Люди Кисаки следят за каждым их шагом.

В груди Такемичи что-то кольнуло, но на этот раз это была не отчаянная надежда, а тревожное понимание. Значит, Чифую не поверил до конца? Но это не делало его положение безопаснее. Наоборот.

— Значит, они в опасности, — сказал Такемичи, и его голос прозвучал чуть глубже, тверже, чем обычно. Он не спрашивал. Он констатировал.

С подоконника донелась короткая, сухая усмешка.
— Прозрел. Наконец-то. — Изана спрыгнул на пол, его движения были плавными, наполненными скрытой силой, как у хищника, готовящегося к прыжку. — Кисаки не из тех, кто оставляет незавершенные дела. Твои друзья-скептики — живые мишени. И это наша точка входа. Наша возможность.

В этот момент, словно по сигналу, на пороге появилась одна из младших членов «Поднибесья» — худая, как тростинка, девушка с колючим взглядом. Она почтительно склонила голову в сторону Изаны.
— Изана-сан! Мы их нашли. Ханма и Инуй. Они скрываются в их старом хангаре на окраине Шибуи. Том, что рядом с заброшенными путями.

Изана медленно выпрямился во весь рост. В его позе, во взгляде читалась непоколебимая уверенность, заряжающая воздух электричеством.
— Идем, — его приказ прозвучал тихо, но с такой силой, что, казалось, содрогнулись стены. — Пора восстановить твою «честь», Такемичи. Или то, что от нее осталось. И показать им цену их ошибки.

---

Старый гараж, пахнущий машинным маслом, пылью и воспоминаниями, казался теперь не убежищем, а клеткой. Когда-то здесь, в этом самом гараже, они с Чифую и Акеем проводили бесконечные часы, строя планы о великом будущем Томана, споря о глупостях, смеясь до слез. Теперь же это место было наполнено лишь гнетущей тишиной и страхом. Чифую сидел на перевернутом ящике из-под инструментов, уставившись в потрескавшуюся бетонную стену, его лицо было бледным, как полотно, с темными, как синяки, кругами под глазами. Он казался постаревшим на несколько лет. Митцуя, не в силах усидеть на месте, нервно похаживал от стены к стене, сжимая и разжимая кулаки, его обычно беззаботное лицо было искажено гримасой ярости и беспомощности.

— Я не верю, — снова и снова, словно заевшую пластинку, бормотал Чифую, глядя в никуда. — Я не верю, что он мог так сделать. Не Такемичи.

— Но все доказательства против него, Чифую! Все, черт возьми! — взорвался Митцуя, останавливаясь перед ним. — Все сходится! И он... он даже не попытался нормально объясниться! Он просто сбежал! Бросил все и сбежал!

— Потому что мы его не слушали! — крикнул в ответ Чифую, впервые за долгие дни поднимая голос. Он вскочил, его глаза горели лихорадочным блеском. — Я видел его глаза в тот момент! Это были не глаза предателя, Митцуя! Это были глаза... загнанного зверя. Обиженного ребенка. Я видел!

Внезапно тяжелая металлическая дверь гаража с оглушительным, скрежещущим звуком отъехала в сторону. Оба вздрогнули, как от удара током, и инстинктивно приняли боевые стойки, сердца заколотились в унисон, ожидая увидеть людей Кисаки — его безжалостных головорезов, пришедших заткнуть им рты навсегда.

Но в проеме, залитые тусклым, желтоватым светом уличного фонаря, стояли не они.

В центре, освещенный сзади, стоял Такемичи. Он выглядел иначе. Похудевший, осунувшийся, с еще более резкими чертами лица и темными, глубокими тенями под глазами. Но в его позе не было и тени прежней неуверенности. Он стоял прямо, его плечи были расправлены, а взгляд, который он устремил на них, был прямым, твердым и полным какой-то новой, незнакомой им решимости. По бокам от него, как темные, почти неосязаемые тени, в которых читалась смертельная опасность, стояли Изана и Ран. Изана — с холодным, бесстрастным лицом скульптуры, Ран — с кривой, игривой ухмылкой, не сулящей ничего хорошего.

— Твоя правда, Чифую, — тихо, но так, что каждое слово прозвучало с предельной ясностью, сказал Такемичи. Его голос был низким, немного хриплым. — Я не предавал Томан. Меня подставили.

Чифую замер, его боевая стойка ослабла. Его глаза, широко раскрытые, метались от лица Такемичи к лицам тех, кто стоял за ним, наполняясь смесью шокированной надежды, непрожитой боли и жгучего недоверия. Митцуя же, наоборот, лишь сильнее сжал кулаки, его взгляд был полон ярости.

— Тра-ля-ля! Какая трогательная встреча воссоединения! — пропел Ран, сложив руки за головой. — Пока вы тут ревете и бьетесь в истерике, ваш дорогой Кисаки, я не сомневаюсь, уже отдает приказ о вашей окончательной ликвидации. Вы для него — отработанный материал. Мусор.

— Заткнись, Ран, — бросил Изана, его пронзительный взгляд был прикован исключительно к Чифую. Он видел в нем слабое звено, точку принятия решения. — Ханма Чифую. У тебя есть выбор. Остаться здесь, в этом старом гараже, полном призраков, и умереть ни за что. Как верный, но глупый пес, которого выбросили на помойку за ненадобностью. — Он сделал театральную паузу, давая своим словам просочиться в самое сознание, в самое сердце. — Или... — его губы тронуло подобие улыбки, лишенной всякой теплоты, — ...или взять свою месть в свои же руки. Присоединиться к нам.

— К «Поднибесью»? — с нескрываемым отвращением и ужасом прошипел Митцуя. — Вы все с ума сошли! Вы... вы же отбросы!

— Нет, — твердо, перекрывая его, сказал Такемичи. Он сделал шаг вперед, привлекая все внимание к себе. Его взгляд был горящим. — Не к «Поднибесью». Ко мне.

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и значимые. Его взгляд встретился с взглядом Чифую. Прошла вечность. В пространстве между ними висели невысказанные извинения, горечь предательства, боль от несправедливости и смутные, но яркие воспоминания о дружбе, которая когда-то казалась им нерушимой, сильнее стали и крови.

Чифую медленно, очень медленно выпрямился во весь рост. Он смотрел на Такемичи, на его новую, обретенную в неизвестных ему муках твердость, на огонь в его глазах, которого он никогда раньше не видел. Затем его взгляд скользнул на Изану — на холодное, бесстрастное лицо лидера самой опасной банды Токио, на его позу, полную уверенности и силы. Он видел в этом их единственный шанс. Не на выживание. На правду.

Он глубоко вздохнул, и когда выдохнул, из него, казалось, вышла последняя частичка его старых сомнений.

— Что мы должны сделать? — тихо, но совершенно четко спросил Ханма Чифую.

Уголок губ Изаны дрогнул в едва заметном, но безошибочно читаемом подобии улыбки. Холодной, торжествующей. Альянс, немыслимый еще сутки назад, был заключен. Война за правду, война против бывших друзей и братьев, началась. И «Поднибесье» обрело своих первых союзников в стане врага.