Преданный ангел и его змеи

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь запыленные стекла заброшенного склада, ложился на бетонный пол длинными, косыми лучами, в которых плясали мириады пылинок. Этот свет казался кощунственным. Он освещал не жизнь, не труд, а тщательно организованную сцену для очередного акта насилия. Здесь, в этом царстве ржавчины и забытых вещей, Изана устраивал свои «уроки».

Воздух был густым и спертым, пахло остывшим металлом, пылью и чем-то еще — едва уловимым, но стойким запахом человеческого отчаяния, которое, казалось, въелось в самые стены.

Такемичи стоял посвободнее, его грудь тяжело вздымалась, а из разбитых костяшек пальцев сочилась алая нить, капая на серый бетон. Перед ним болталась самодельная груша — тюк со старыми тряпками, подвешенный на толстом канате. Он был исполосован темными подтеками, свидетельствами предыдущих «уроков».

— Слабо, — голос Изаны прозвучал сбоку, ровный, холодный, без единой ноты одобрения. Он не повышал его, но он резал тишину, как лезвие. — Ты не на ринге, где тебе аплодируют за старание. Ты не играешь с Томаном в честный бой. Ты — хищник. Твоя задача — вырвать глотку с первого раза. Без предупреждения. Без сожалений.

Такемичи сглотнул ком в горле, сжимая кулаки до хруста. Боль от свежих ссадин была острой, знакомой, почти успокаивающей на фоне той, иной боли, что сидела глубоко внутри — боли от предательства, от потери.

— Я... я пытаюсь, — выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в огромном, пустом пространстве.

— Попытки — это удел лузеров, — Изана медленно, с кошачьей грацией, начал обходить его по кругу. Его черные ботинки почти не издавали звука. Тень от его высокой, худощавой фигуры падала на Такемичи, и тому становилось душно, будто воздух внезапно стал густым, как сироп. — Мир не награждает за «я старался». Мир плюет на твои старания. Мир склоняется только перед результатом. Перед победой. Все остальное — просто шум.

Он внезапно оказался сзади, так близко, что Такемичи почувствовал тепло его тела через тонкую ткань своей футболки. Он вздрогнул, все его мышцы напряглись до дрожи, инстинктивно готовясь к удару, к толчку, к чему-то болезненному.

Но удар не последовал. Вместо этого он почувствовал прикосновение. Изана поднял свою руку и обхватил ею его сжатый в кулак правый кулак. Его пальцы — длинные, утонченные, с идеально остриженными ногтями — были на удивление сильными. Они сомкнулись вокруг его окровавленных костяшек не как капкан, а с неумолимой, властной нежностью.

Такемичи замер. Его дыхание перехватило. Он чувствовал каждую пядь кожи, каждую царапину, каждую точку, где кожа Изаны соприкасалась с его кожей. Это жгло сильнее, чем любая рана. Это было огненное кольцо, пылающий браслет на его запястье.

— Вот так, — прошептал Изана, и его губы оказались так близко к уху Такемичи, что то почувствовал теплое дуновение воздуха. — Ты ведешь удар не от плеча. Это для любителей. Ты ведешь его от лопатки. От спины. Вкладываешь в него весь вес своего тела. Всю свою ярость. Всю свою боль.

Он мягко, но не оставляя пространства для сопротивления, направил их сомкнутые кулаки. Движение было плавным, смертоносным, лишенным всякой суеты. Это был не удар, а толчок, направленный в воображаемую цель — в солнечное сплетение, в горло.

— Видишь? Траектория — короткая. Прямая. Как игла. Ты не бьешь, ты — прокалываешь.

Такемичи кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его разум, обычно такой простой и прямолинейный, был переполнен, перегружен. Обрывки наставлений — «импульс», «кинетическая энергия», «слабое место» — смешивались с оглушительным грохотом собственного сердца. Он чувствовал твердость грудной клетки Изаны у своей спины, слышал его ровное, спокойное дыхание, вдыхал его запах — дорогие духи с нотками сандала, едкий дым сигарет и что-то еще, чисто мужское, опасное. Это сводило его с ума.

Изана, казалось, был полностью поглощен процессом обучения. Его лицо оставалось невозмутимым маской. Но это была иллюзия. Он заметил, как мгновенно выпрямилась спина Такемичи при его приближении, как участилось его дыхание, как напряглись бицепсы под его пальцами. Раньше он видел в этих реакциях лишь признаки страха или адреналина. Теперь он читал в них нечто иное. И это «нечто» будило в нем странное, давно забытое чувство — не просто интерес, а азарт.

Он намеренно задержал прикосновение на несколько лишних секунд, позволив большому пальцу провести по чувствительной внутренней стороне запястья Такемичи. Легкое, почти случайное движение, но исполненное намерения.

Такемичи аж подпрыгнул на месте, как от удара током. Горячая волна стыда и смущения залила его щеки, покрыв их ярким, пунцовым румянцем. Он попытался вырвать руку, инстинктивно пытаясь восстановить дистанцию, спастись от этого невыносимого, пьянящего контакта.

Но Изана лишь сильнее сжал пальцы.
— Куда ты собрался? — в его голосе вновь появились знакомые нотки насмешки, но на этот раз они были приторными, обволакивающими, как ядовитый мед. — Урок далеко не окончен. Ты еще не усвоил главного.

— Я... я все понял! Правда! — выпалил Такемичи, упорно глядя в трещину на бетоне перед своими ботинками. Ему казалось, что если он поднимет глаза и встретится с ним взглядом, то Изана увидит все — и его страх, и его замешательство, и это дурацкое, предательское волнение.

— Сомневаюсь, — Изана наконец разжал хватку, отпуская его руку. Такемичи отшатнулся, как ошпаренный, и судорожно встряхнул больной конечностью, пытаясь выдать свою панику за реакцию на физическую боль. — Ты краснеешь, Такемичи, — продолжил Изана, делая неспешный шаг вперед и заставляя того отступить еще на шаг. — Интересно... это из-за боли? Или из-за чего-то еще?

От этого вопроса Такемичи чуть не поперхнулся собственным языком. Он чувствовал, как жар разливается по его шее, заливает уши. Эти «уроки» за последние дни превратились в самую изощренную пытку, какую он мог себе представить. Каждое прикосновение, каждое слово, произнесенное шепотом у самого уха, каждый пристальный, изучающий взгляд — все это будило в нем странное, тревожное, теплое чувство, которое он тщетно пытался задавить, похоронить под грудой логичных доводов.

Он боялся Изаны. Боялся его абсолютной, ничем не ограниченной силы, его ледяной, неумолимой воли. Но теперь этот животный страх начал странным образом переплетаться с чем-то другим. С щемящим волнением, когда он слышал его шаги. С лихорадочным ожиданием этих «уроков». С осознанием, что когда Изана смотрит на него, он видит не просто несчастную жертву обстоятельств, не инструмент для мести, а... человека. Пусть сломанного, пусть запутавшегося, но человека. И от этой мысли у него захватывало дух.

— Я... не краснею, — пробормотал он, чувствуя, как врет настолько очевидно, что это почти смешно.

Изана тихо рассмеялся — короткий, низкий, грудной звук, от которого по спине Такемичи пробежали знакомые уже мурашки.
— Лжешь. Ужасно. Этому тебе тоже стоит научиться. Если уж врешь, делай это с уверенностью. Смотри в глаза. Заставь поверить.

Он отошел к груде старых ящиков, прислонился к ним и с изящным, отработанным движением закурил. Его фиолетовые глаза, сквозь легкую дымку, не отрывались от Такемичи. Взгляд был тяжелым, оценивающим, но теперь в этой оценке читалось не только качество бойца. Это был взгляд, который видел смущение, пульсирующее под кожей, слышал громкий, предательский стук сердца, ощущал исходящее от него тепло.

— Ладно, на сегодня хватит, — выдохнул Изана кольцом дыма, которое поплыло в луче света, медленно расплываясь. — Иди, перевяжи свою руку. Нехорошо, если мой... ученик, — он сделал крошечную, почти незаметную паузу, вкладывая в это слово новый, двусмысленный смысл, — истечет кровью по таким пустякам.

Такемичи кивнул, лихорадочно, несколько раз, и почти побежал к узкой железной двери, ведущей в жилую часть логова. Он чувствовал на своей спине его взгляд — обжигающий, всевидящий, как рентген, просвечивающий все его тайные, постыдные мысли.

Оставшись один, Изана откинул голову назад, прислонившись затылком к прохладной, шершавой стене. На его губах играла легкая, едва уловимая улыбка. Не торжествующая, а... задумчивая. Уроки, несомненно, изменили свою природу. Теперь они были не просто необходимостью, не тренировкой инструмента. Теперь они были предлогом. Благовидным предлогом стоять так близко, чтобы чувствовать исходящее от этого парня животное тепло. Предлогом касаться его загорелой, иссеченной мелкими шрамами кожи и наблюдать, как по ней бегут мурашки. Предлогом видеть, как его примитивная, прямолинейная искренность постепенно сменяется сложной, запутанной, пьянящей смесью страха, ненависти и зарождающегося влечения.

Это было чертовски опасно. Глупо. Противоречило всем его планам. Но было так невыразимо интересно. Это была новая игра, с непредсказуемыми правилами и неизвестным исходом. А Изана всегда обожал игры.

---

Такемичи, добежав до убогой умывальной комнаты, с силой дернул крахмалистую ручку крана. Ледяная, ржавая вода с шумом хлынула из трубы. Он сунул под нее свои окровавленные руки, и боль от холода и попадания воды в раны заставила его резко выдохнуть. Но даже эта боль не могла перебить память о другом ощущении — о теплых, сильных пальцах, сжимающих его запястье.

Он поднял голову и посмотрел на свое отражение в потрескавшемся, покрытом темными разводами зеркале. На его лицо, все еще пылающее ярким румянцем. На его широко раскрытые, полные смятения глаза. Он сжал кулаки, и новая, свежая волна боли напомнила ему о прикосновении Изаны. О его руке, ведущей его удар. О его голосе, тихом и властном, прямо у уха. О его дыхании на своей коже.

Он с силой тряхнул головой, словно пытаясь выбросить из нее эти навязчивые образы.
«Прекрати это, Ханагаки! Ты совсем рехнулся? Он... он Изана. Лидер «Поднибесья». Человек, который сломал тебя, который наблюдает, как ты горишь в аду, который использует тебя, как пешку! Он играет с тобой. Это просто еще одна проверка. Более изощренная. Более жестокая. Он хочет увидеть, как далеко может зайти, как сильно может тебя запутать».

Он повторял это про себя, как мантру, заклиная свой разум одуматься. Но его тело отказывалось слушаться. Его сердце, все еще бешено колотившееся в груди, кричало о другом. О том, что в этой жестокости была какая-то странная, извращенная нежность. В этом контроле — обещание безопасности. В этом темном, хаотичном мире Изаны он, Такемичи, почему-то чувствовал себя... на своем месте.

И самое ужасное, самое постыдное было в том, что какая-то часть его души, та самая, что тянулась к силе, к уверенности, к тому, чтобы быть защищенным, — этой части ему... нравилось. Нравилось это внимание. Нравилось, что его касаются, даже если это больно. Нравилось, что его видят — не героя, не лидера, а сломленного, запутавшегося парня, которого почему-то не добили, а стали собирать по кусочкам. И в этом процессе «собирания» Изана касался его так, словно перед ним была не вещь, не инструмент, а что-то хрупкое, ценное, заслуживающее его прикосновения.

Он с силой плеснул водой в свое отражение, размывая испуганные глаза и пунцовые щеки.
«Заткнись, — приказал он сам себе. — Просто заткнись и выживай».

Но тихий, настойчивый голос в глубине души шептал, что выживание — это уже не единственное, чего он хочет. И это пугало его куда сильнее, чем любые кулаки «Томана».