Глава 12: Сомнения Санзу
Пыльный, пропитанный запахом пота и металла воздух заброшенного ангара казался густым и тяжелым, словно сизалевая вата. Свет, пробивавшийся через запыленные стеклянные панели крыши, падал косыми лучами, в которых танцевали мириады пылинок. В центре этого импровизированного тренировочного лагеря, под пристальным, неотрывным взглядом Изаны, Такемичи изливал свою ярость на тяжелую кожаную грушу.
Удар. Еще удар. Ритмичный, почти машинный стук был единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину. В движениях Такемичи не осталось и следа от былой неуклюжести, той щемящей неловкости, что всегда его выдавала. Теперь его тело двигалось с жестокой, отточенной резкостью. Каждый мускул был напряжен, каждый удар — точен и разрушителен. Это была уже не техника улицы, а нечто иное, вложенное в него неделями изматывающих, почти садистских «уроков». Уроков, где учитель не поправлял, а ломал, чтобы собрать заново — по своему подобию.
Санзу, прислонившись к холодному бетону дверного косяка, наблюдал. Его лицо было привычной каменной маской, бесстрастной и отстраненной. Но за этим спокойствием бушевала настоящая буря. Он, как никто другой, видел метаморфозу, происходившую с его другом. Исчезла та самая, почти глупая, но такая искренняя прямота, что всегда была его сутью, его ядром. Взгляд, когда-то открытый и ясный, стал острым, колючим. В его глубине, за новой собранностью, затаилась чужая, жестокая тень. Даже его тело, все еще хранящее сине-желтые следы старых побоев, двигалось с новой, зловещей грацией. Оно больше не принадлежало просто Такемичи. Оно стало оружием, выкованным «Поднибесьем».
Скрип шагов прервал его тягостные размышления. К нему подошел Митцуя, в руках он сжимал две холодные банки с соком. Протянул одну Санзу. Тот взял, не отводя взгляда от происходящего в центре зала. Пальцы сжали жесть так сильно, что костяшки побелели.
«Он ломается», — тихо, почти беззвучно, произнес Митцуя, отхлебывая свой напиток. В его голосе звучала усталая горечь.
Санзу медленно перевел на него взгляд, затем снова уставился на Такемичи. Его голос прозвучал низко и глухо, как предгрозовой гул. «Нет. Ты ошибаешься. Он не ломается. Он гнется. Подстраивается. Как стальной прут в руках кузнеца. И это... это намного, намного хуже».
«Изана делает из него оружие», — вздохнул Митцуя, проводя рукой по своим дредам. — «Очередной винтик для своей банды».
«Оружие?» — Санзу фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что Митцуя невольно смолк. В этот самый момент Изана, до этого неподвижный, как изваяние, бесшумно подошел к Такемичи. Он не сказал ни слова. Его длинные, изящные пальцы легли на запястье Такемичи, поправляя угол, едва заметно смещая центр тяжести. И Санзу, с его обостренным восприятием, уловил мгновенное, едва заметное изменение в позе своего друга. Такемичи не отшатнулся, не напрягся, как это было бы раньше. Наоборот, его плечи на долю секунды расслабились, словно от прикосновения, которое было одновременно и руководством, и... утешением. Это был не жест ученика, внемлющего учителю. Это было что-то другое, более интимное, более личное.
«Это не просто оружие, Митцуя, — голос Санзу понизился до ледяного шепота, предназначенного лишь для двоих. — Смотри внимательнее. Изана смотрит на него не как на инструмент. Уже нет. Взгляни на него. Видишь? А Такемичи... он ищет его взгляда. Ловит его, как подачку. Ты что, слеп?»
Митцуя замер и присмотрелся. И правда, в те редкие мгновения, когда Изана отворачивался, чтобы пройтись по периметру, Такемичи бросал на его спину быстрый, украдкой взгляд. Но в этом взгляде было не только ожидание оценки или одобрения. Там было какое-то смущение, внутренняя борьба, смесь страха и тяги, которую невозможно было скрыть.
«Ты думаешь, он...?» — не договорил Митцуя, не решаясь выговорить свои подозрения вслух.
«Я думаю, что Изана играет в свою грязную, многоходовую игру, а этот наивный идиот ведется на нее, как последний простак, — резко оттолкнувшись от косяка, Санзу с силой швырнул пустую, нераспечатанную банку на пол. Алюминий звонко смялся о бетон. — Он заменяет ему Томан. Заменяет... нас. Изана дает ему то, чего мы, видимо, дать не смогли. Не просто силу. Не просто цель. А... внимание. Опасное, ядовитое внимание, от которого он сейчас на крючке».
Он резко развернулся и вышел на улицу, нуждаясь в глотке свежего, не отравленного этим зрелищем воздуха. Митцуя остался стоять, смотря ему вслед, а затем снова уставился на Такемичи, и на его лице застыла тревога.
---
Позже, когда тренировка закончилась и ангар опустел, Санзу застал Такемичи одного в углу. Тот сидел на ящике из-под патронов, с упорством, граничащим с одержимостью, перематывая окровавленные костяшки своих пальцев эластичным бинтом. Каждая его мышца дрожала от перенапряжения, рубашка прилипла к спине, но во взгляде горел странный, незнакомый Санзу огонь.
Чаша терпения Чифую переполнилась. Он подошел вплотную, отбрасывая тень на Такемичи.
«Тебе нравится это?» — бросил он резко, без предисловий, его голос прозвучал как удар хлыста.
Такемичи вздрогнул и поднял голову. Его глаза, еще секунду назад отсутствующие, сфокусировались. «Что?»
«Всё это! — Санзу широким, яростным жестом обвел рукой весь ангар, ржавые балки, висящие цепи, потрескавшийся бетон. — Эта жалкая пародия на армейскую подготовку. Игра в солдатика под диктовку маньяка. Его «уроки». Ты стал похож на них, Такемичи. На этих ублюдков из «Поднибесья». Ты перенимаешь их повадки, их взгляд. Ты становишься одним из них».
Лицо Такемичи нахмурилось. По нему пробежала тень, и в глазах вспыхнула та самая, знакомая Санзу упрямая искра, но теперь она была отравлена горечью, цинизмом, которого раньше в нем не было. «У меня не было выбора, Санзу! Вы... ты и Чифую... вы нашли меня. Вы протянули руку. Но что вы могли сделать? Смотреть, как меня добивают? Именно они! «Поднибесье»! Изана! Они дали мне не руку помощи, а кулак! Возможность дать сдачи! Вырвать назад то, что у меня отняли! Вернуть всё!»
«Ценой чего?» — прошипел Санзу, наклоняясь так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости. «Ценой себя? Смотри на себя в зеркало! Ты уже не тот человек. И ты смотришь на него, как... как...»
Он не успел договорить, подобрать нужное, самое страшное слово. В глазах Такемичи мелькнула мгновенная, животная паника, а затем — глухая, непробиваемая стена. Он вскочил, отступив на шаг, и его лицо исказилось гримасой гнева и боли.
«Заткнись, Санзу! — выкрикнул он, и в его голосе впервые зазвучали нотки, напоминающие о резкости Изаны. — Просто заткнись! Ты ничего не понимаешь! Ты сидел в своем кафе, строил из себя крутого парня, пока меня предавали и ломали! Ты не имеешь права меня судить!»
И в этой вспышке, в этой яростной, почти инстинктивной готовности защитить ту связь, что образовалась между ним и Изаной, Санзу увидел самую страшную, самую неоспоримую правду. Это было уже не промывание мозгов, не простая манипуляция. Это было добровольное, осознанное погружение в пучину. Такемичи не просто шел на поводу. Он сам тянулся к тому, что его губило и одновременно давало силу. И эта мысль была горше любой измены.
Санзу выпрямился. Вся ярость разом ушла из него, оставив после себя лишь ледяную, беспросветную пустоту. Он смотрел на Такемичи — на его сжатые кулаки, на горящие глаза, на новый, чужой изгиб губ — и не видел в нем своего старого друга. Он видел продукт «Поднибесья». Ученика Изаны.
«Хорошо, — тихо, почти беззвучно, произнес Санзу. — Как скажешь».
Он развернулся и пошел прочь. Его шаги эхом отдавались в пустом ангаре. Он не оглядывался. Оглядываться было не на что. Тот Такемичи, которого он знал, остался где-то там, в прошлом, залитом кровью и обманом. А тот, что остался здесь, с окровавленными костяшками и взглядом, полным преданности к своему палачу, был для него теперь чужим.
Такемичи смотрел ему вслед, и его ярость так же быстро сменилась опустошением. Он медленно опустился на ящик, уставившись на свои забинтованные руки. Эйфория от силы, от одобрения Изаны, ушла, оставив после себя горький осадок. Правда слов Санзу жгла изнутри, как раскаленная игла. Он пытался ее заглушить, убедить себя, что это цена, которую стоит заплатить за справедливость. Но глубоко внутри он понимал: Чифую был прав. Он меняется. И точка невозврата, возможно, уже осталась позади.