Года без зеркал.
За несколько месяцев до этого.
Меня зовут Мия. Мия.. Романова. Мне 19, я родом из России, но живу в Корее — и живу не в лучшей обстановке. В семье каждый день — как повторяющаяся пьянка, круговорот бутылок и горьких слов. Денег нет даже на высшее образование, и кажется, что надежды на светлое будущее с каждым днем становится всё меньше.
Но есть то, что даёт мне хоть какую-то силу — моя внешность. Худощавое тело, стройные ноги, черты, которые притягивают взгляды, словно тихий свет в темноте. Это мой единственный дар, мой якорь в этом шторме — внешность, которая может открыть двери, которые закрыты для меня сейчас. И всё же я знаю: этого мало. Но пока что — это то, с чем я иду вперёд.
Я не учусь — работаю официанткой в местном кафе. Для корейцев я здесь словно неожиданное явление: девушка с русской внешностью среди обычных лиц. Они удивляются, и это делает меня местной звездой — люди хотят сфотографироваться со мной, как будто я модель Victoria's Secret, а не просто кто-то за стойкой.
Живу с отцом — корейцем. После смерти мамы, когда родных в России не осталось, меня отправили к нему в Корею. Честно говоря, лучше бы меня отдали в детдом. Я не знала, что он пьяница, утонувший в долгах и кредитах. Последний раз видела его, когда мне было четыре — тогда мама ругалась с ним, и я лишь смутно помню эти обрывки воспоминаний. Теперь я здесь, между прошлым и настоящим, пытаясь держаться на ногах.
Взяв в руки свой разбитый телефон, если бы я была откровенна, сказала бы — он мне не принадлежит. Я нашла его около мусорки — разбитый, но всё ещё живой, без пароля. Что поделать? Дарёному коню в зубы не смотрят.
Зашла в почту — и снова отказ. Университеты закрывают двери одну за другой. Меня не берут никуда. Как будто весь мир решил, что для меня нет места в их идеальном плане. И я осталась с этим телефоном — единственным связующим с тем, чего мне так хочется, но что от меня ускользает.
Придётся идти домой — с горькой тяжестью на сердце. Друзей, к кому можно было бы пойти, у меня здесь нет. В Корее я для всех — серая мышь, незаметная тень, которую обходят стороной. Только на работе, когда я не в лохмотьях, а в чистой форме официантки, меня замечают, смотрят как на человека, а не призрак.
Пособия нет, помощи нет, и отец — он тратит все деньги на бутылку и попытки гасить долги, как будто пытаясь утопить не только счета, но и всю нашу жизнь. А я — посреди этого всего, пытаюсь не утонуть.
Дома меня встречает привычная картина — отец, разбросанные бутылки по полу, тишина, наполненная горечью и безысходностью. Мне уже всё равно. Он болен — алкоголизм съел его изнутри, и никакие попытки кодировки не принесут результата. Он не поддаётся, не слушает, не хочет меняться.
И ссориться с ним — как играть с огнём. Он способен на всё, даже на то, что пугает до дрожи в душе. Я знаю: одна вспышка — и всё может закончиться трагедией. Поэтому молчу, проглатываю страх и боль, и жду, когда этот шторм пройдёт хотя бы на время.
Единственная техника, что работает у меня дома — старый телевизор. Его тоже подобрала где-то около мусорки, и, хоть он давно устал, он ещё живой. За свет я плачу с той крохотной зарплаты, что получаю, каждый цент отдавая на подготовку к университетам, куда меня всё равно не берут.
Ложусь на старый, затхлый матрас, и в воздухе уже веет новостями. По экрану звучит очередная бомба:
«Сын богатого бизнесмена, Нишимура Рики, обвиняется в расизме к славянским странам. Его недавнее высказывание заставило Корею краснеть перед всеми славянами.»
Я слушаю это и понимаю — чужие войны и скандалы продолжают кружиться вокруг меня, как тени, которые не отпускают и не дают дышать.
Утром — снова на работу. Я падаю на матрас, не переодеваясь, потому что дома холодно до костей. Тонкое одеяло не спасает, и всё, что остаётся — это сжаться в комок и ждать утра, чтобы снова встать и идти туда, где меня хотя бы видят.
Я уже на работе к семи утра — кафе открывается так рано, чтобы успеть обслужить тех, кто спешит на работу к восьми. Клиентов мало, не больше двух-трёх за весь час — и сегодня не исключение.
За одним экспрессо подошла девушка с третьего столика — тихая, обычная, ни капли лишнего. А за пятым столиком сидел мужчина — лет сорока, с серьёзным взглядом и солидной внешностью. Пока что он ничего не заказал, но в его позе и манере наблюдать за залом было что-то неуловимо важное, как будто он здесь не просто так.
Я стояла у кассы, медленно перебирая брони, когда к мне подошла Эми. Она выглядела немного напряжённой, не отрывая взгляда от пятого стола.
— Мия, — сказала она чуть тише обычного, — тебя зовут к пятому столику.
Я слегка нахмурилась, пальцы инстинктивно сжались в кулак.
— Этот столик не за тобой? — спросила, пытаясь спрятать лёгкую тревогу в голосе.
Эми отступила на шаг, опустив глаза:
— Нет, он отказался от моего обслуживания.
В воздухе словно повисла тяжёлая пауза. Я почувствовала, как сердце ускорило ритм, и на секунду замерла, будто весь мир замедлил ход. Этот мужчина ждал именно меня — и это ощущение пробирало до костей.
Пришлось взять блокнот — пальцы непроизвольно сжались на его углу — и направиться к пятому столику. Шаг за шагом, ощущая на себе его взгляд, я старалась сохранять спокойствие, будто это был обычный клиент. Хотя внутри всё сжалось в тревожный ком.
— Здравствуйте... могу я как-то вам помочь? — вежливо спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Мужчина оторвался от разглядывания интерьера и перевёл взгляд на мой бейджик.
— Да... А... Мия? — произнёс он медленно, словно проверяя, правильно ли понял.
— Да, — кивнула я, оставаясь на безопасной дистанции.
— Вы славянка?
— Наполовину, — ответила, не удивившись вопросу. Такие слышала не раз.
Он задержал взгляд на моих глазах, будто приглядывался к отражениям в них.
— Ваша внешность очень красивая. Особенно тёмные волосы и... синие глаза. Такая редкость.
Я чуть отвела взгляд, опуская ресницы.
— Спасибо... но, может, я помогу вам определиться с блюдом?
— Да... — он помолчал, затем медленно потянулся к внутреннему карману пиджака. — Но... могу я оставить вам свою визитку?
Я насторожилась, но осталась неподвижна.
— Кажется, вам нужны деньги, — продолжил он, глядя прямо в глаза. — А я могу вам очень помочь.
— Простите?.. — переспросила я с лёгким непониманием, сжав блокнот в руках чуть крепче. Брови поднялись, взгляд метнулся к мужчине, и я отступила на полшага — инстинктивно, неуверенно.
Он, как ни в чём не бывало, поднёс салфетку к пальцам, аккуратно вытер их, будто хотел стереть следы чего-то чужого. Затем выпрямился и заговорил спокойно, но с тем ледяным хладнокровием, которое заставляет слушать.
— Понимаете, — начал он, глядя прямо в глаза, — я представляю компанию Нишимура.
Он сделал паузу, чтобы дать вес словам.
— И я бы хотел с вами поговорить насчёт одного очень важного контракта. Думаю, он может быть вам... весьма интересен.
Моё сердце кольнуло: Нишимура. То самое имя, что вчера звучало в новостях с таким скандальным послевкусием.
— Но здесь это мы обсудить не можем, — сказал мужчина, глядя на меня уже по-другому, как на что-то, что он почти взял в руки. Он слегка усмехнулся. — Мы можем поговорить об этом в моём... точнее, в офисе, где я работаю. Вы наверняка знаете, где он находится.
Я кивнула, едва заметно, и чуть тише, чем хотела, спросила:
— А что от меня требуется?
Мужчина откинулся на спинку стула и громко рассмеялся — смех у него был богатый, уверенный, тот самый смех, которым смеются люди, привыкшие получать всё.
— Ой, милочка, — сказал он, даже не скрывая превосходства. — Всё, что мне от тебя нужно — это чтобы ты пришла к 18:00. Тебя встретят и проводят. А дальше... дальше ты окажешься перед самим мистером Нишимурой. Он тебе всё объяснит.
Моё сердце ухнуло. Я удивлённо посмотрела на мужчину:
— К... к мистеру Нишимуре? Тому самому?
— Да, — уверенно кивнул он. — Именно к нему.
Мистер Нишимура. Ему пятьдесят. Самый богатый человек в Корее, хоть и родом из Японии. Его имя в стране звучит как приговор и как мечта — одни боятся, другие боготворят. Его империя — это не просто деньги, это влияние, это власть, тянущаяся в корни бизнеса, политики, даже искусства. Он строит города, рушит репутации, и, говорят, покупает молчание, если того требует ситуация.
У него есть сын — 29-летний Рики Нишимура. Тот самый, что вчера прогремел по всем новостям из-за скандального высказывания о славянских странах. Он позор семьи, любимец прессы и враг своего же имени. Красив, богат, и абсолютно разрушителен — как огонь в доме, выложенном из золота.
А теперь... меня, обычную официантку, без денег, без опоры, приглашают в их офис.
Кто я в их мире? И что им от меня нужно?
После ухода того мужчины смена потекла вяло, как вода по холодным трубам — без эмоций, без света. Кафе пустело, часы тянулись медленно, как будто сами сомневались, стоит ли двигаться дальше. Единственным «разнообразием» стала богатая клиентка под конец смены — с дорогой сумкой, закинутым назад подбородком и голосом, звучащим так, будто весь мир ей должен.
— Вы что, не понимаете? — закричала она, кидая на меня гневный взгляд. — Всё не так! Вы вообще умеете работать? Я пожалуюсь вашему начальству! Вас уволят!
Я не отвечала. Просто стояла и смотрела сквозь неё, будто сквозь стекло. Ничего нового. Ничего неожиданного. В этом мире ты никто, пока на тебе не бренд. А я — в дешёвой форме, с уставшими глазами, без права на слово.
Дом встретил всё тем же: холод, матрас, тишина и запах пролитого алкоголя откуда-то из глубины квартиры. Я легла, натянув куртку вместо одеяла, и уставилась в потолок.
Предложение.
Оно гудело в голове, как электричество в старом трансформаторе.
Сходить нужно. Надо. Я не знаю, что они от меня хотят, но, возможно, это — единственный шанс вырваться. Или утонуть. Но я уже и так на дне. Чего бояться?
Мне действительно было трудно — с самого дня, когда умерла мама. С её смертью исчез весь свет в моей жизни, всё тёплое, всё настоящее. Осталась пустота, которую быстро заполнил отец — уже тогда спившийся, агрессивный, потерянный человек. Если кто-то думает, что я избежала насилия — он глубоко ошибается. Оно пришло сразу, без предупреждения, в тот же день, когда меня депортировали из России в Южную Корею. Меня, испуганную, одинокую, он встретил не объятиями, а гневом. «От тебя проку не будет!» — кричал он, и бил, снова и снова, будто в этом был его единственный способ общения. Я не ходила в садик, мне не разрешали выходить на улицу — не потому что заботились, а потому что боялись. Меня нельзя было показывать никому. Если бы кто-то увидел, в каком виде я была — с синяками, с пустыми глазами, с бритой наголо головой — его бы посадили. Да, он брил меня. Мой отец. Он срезал мне волосы под корень, словно хотел стереть мою женственность, мою личность, саму меня. Так было до тех пор, пока мне не исполнилось тринадцать. Только тогда он позволил волосам расти, будто я больше не вызывала у него желания ломать. Но к тому моменту — многое уже было сломано.
Телефон зазвонил, когда я уже почти проваливалась в тревожный сон. Экран тускло мигнул — сообщение от менеджера кафе.
Подписывайся на наш тг-к, что бы знать все подробности и читать главы раньше остальных!
Ссылка в описании нашего профиля!
Koineyokan