Глава 2: Первый ужас
---
Тишину разорвал звук, от которого содрогнулся не только воздух, но и сама земля под ногами. Он был низким, всепоглощающим, не похожим ни на гром, ни на взрыв. Это был звук ломающегося Бога. Звук конца света, каким его знали обитатели Шиганшины.
Шарлотта инстинктивно пригнулась, вжавшись в холодные, покрытые слизью камни мостовой. Ее сердце бешено колотилось, дикой птицей, пытавшейся вырваться из клетки грудной клетки. Онемевшие пальцы впились в швы между плитами, цепляясь за единственную твердь в рушащемся мире. С трудом подняв голову, она увидела то, на что ее мозг, воспитанный на цифровых эффектах и безопасном вымысле, отказался реагировать адекватно.
Над гигантской стеной, там, где еще минуту назад было лишь безоблачное, безмятежное небо, парила голова. Огромная, плоская, лишенная кожи и волос, с пустыми, бездонными глазницами, из которых исходил фосфоресцирующий, неземной свет. Ее рот был приоткрыт в беззвучном крике или, может быть, в насмешке. Пар, густой и белый, клубился над ее мускулистым торсом, поднимаясь ввысь исполинским столбом, заслоняя солнце и отбрасывая на город зловещую, движущуюся тень.
Колоссальный... Титан...
Мысль, знакомая и п ли очти родная по сотням часов просмотра, не успела оформиться, как за головой, обдавая окрестности шквалом раскаленного, влажного воздуха и каменных обломков, медленно, с сокрушительным, неторопливым скрежетом, начала обрушиваться стена Марии. Это было не падение куска камня. Это была смерть целого мира. Сотни домов, выстроенных вдоль внутренней части стены, взлетели на воздух, как щепки. Улицы, на которых всего час назад кипела жизнь, исчезли в облаке пыли и пламени. Тысячи жизней — оборвались в одно мгновение.
Ударная волна, горячая и яростная, докатилась и до их переулка. Воздух сгустился, стал плотным и тяжелым. Шарлотту, как тряпичную куклу, отшвырнуло в стену, затылком с силой ударив о грубый камень. Мир померк, поплыл в багровых искрах, и на секунду она провалилась в пустоту, где не было ни страха, ни боли.
Очнулась она от криков. Настоящих. Не из динамиков ее ноутбука, не приукрашенных актерским мастерством для большего драматизма. Это были крики, вырывающиеся из самых глубин человеческой сущности, из глоток, разрываемых животным, первобытным страхом, перед которым бессильны разум и цивилизация. Хаос, настоящий, физически осязаемый, поглотил все.
Люди, обезумев от ужаса, высыпали из своих лачуг, не помня себя, не думая ни о чем, кроме бегства. Они бежали, давя друг друга, сбивая с ног слабых и стариков. С соседнего крыша посыпалась черепица, с грохотом разбиваясь о мостовую. Где-то неподалеку рухнула стена старого амбара, и чьи-то отчаянные крики на мгновение потонули в грохоте падающих балок и кирпичей. В воздухе стояла едкая смесь пыли, гари от пожаров и сладковатого, тошнотворного запаха паленого мяса.
Она стояла, прислонившись к шершавой, холодной стене, не в силах пошевелиться. Ноги отказывались слушаться, подкашиваясь в коленях. Дыхание свистело в груди, каждый вдох обжигал легкие. Это... монтаж. Спецэффекты. Сон. Самый реалистичный кошмар наяву. Любая логика, любая рациональность отказывалась принимать реальность происходящего. Она ждала, что вот-вот проснется в своей кровати в общежитии, с ноутбуком на коленях и кружкой холодного чая на прикроватной тумбочке.
— Эй, ты! Девушка! Шевелись! Ты жива?!
Чья-то сильная, мозолистая рука грубо рванула ее за рукав тонкой пижамной кофты, порвав ткань. Перед ней, перекрывая вид на бегущую толпу, стоял мужчина в форме — потрепанная коричневая куртка, запачканные белые накидки, знакомые до боли. На спине — металлический цилиндр с газом, на бедрах — рукояти за спиной — рукояти клинков, поблескивавшие в прорезавшемся сквозь дым солнце. Солдат. Разведкорпус. Его лицо было покрыто пылью и потом, в углу рта засохла капля крови, но глаза... в них, помимо отблеска всеобщей паники, читалась неизбывная, копившаяся годами усталость.
— Ты что, умирать здесь собралась?! — прохрипел он, тряся ее за плечо. — Внутрь! К внутренним воротам! Беги, пока не поздно! Они уже здесь!
Он толкнул ее в сторону несущегося потока бегущих людей, и его прикосновение, грубое и резкое, стало тем толчком, что вернуло ее к реальности. Солдат тут же развернулся, бросившись к старому, седому мужчине в рваной одежде, который, споткнувшись о груду кирпичей, упал, безуспешно пытаясь подняться и роняя свой жалкий, перевязанный веревкой узел с пожитками.
Шарлотта сделала первый шаг, потом второй, ее ноги были ватными, не слушались. Она стала частью стада, гонимого слепым, всепоглощающим ужасом. Ее толкали, задевали локтями, наступали на ноги. Рядом с ней молодая женщина, прижимавшая к груди двух плачущих детей, сама рыдала беззвучно, широко раскрыв рот. Какой-то мужчина вскрикнул, его оттолкнули так сильно, что он ударился головой о выступ стены и осел на землю, и поток людей, не останавливаясь, пробегал мимо, некоторые наступали на него. Его уже не поднимали.
Она оглянулась через плечо, пытаясь найти в дымной мгле того солдата взглядом, чтобы сказать... что? Спасибо? Ей стало до боли стыдно за свою первоначальную панику, за свою беспомощность.
И в этот момент она увидела Нечто другое.
Из-за угла ближайшего полуразрушенного дома, с противной, плавной скоростью, выползло другое существо. Оно было ниже Колоссального, метров трех ростом, но от этого не менее чудовищным. Его тело было голым, лишенным не только одежды, но и, казалось, кожи — розовая, влажная мускулатура лоснилась в тусклом свете. Но самое ужасное было его лицо — неестественно вытянутое, с огромным, от уха до уха, идиотски улыбающимся ртом, полным крупных, желтых зубов. Глаза, маленькие и глубоко посаженные, смотрели на мир с тупым, ненасытным любопытством.
Оно двигалось странными, рывковыми движениями, как марионетка, но с чудовищной, неожиданной быстротой. Его длинные, костлявые пальцы с грязными ногтями впились в спину той самой молодой женщины, что пыталась отползти в сторону, прижимая к груди своего младенца. Звук ломающихся костей, хруст позвоночника, был оглушительно громким и отчетливым, прорезавшим общий гул хаоса.
Ярко-алая, почти алая кровь фонтаном хлынула из разорванного тела, брызнула на ближайшую стену, на лица бегущих. Теплые, липкие капли дождя упали на щеку Шарлотты.
Ее вырвало. Спазмы, болезненные и неконтролируемые, свели желудок, выворачивая его наизнанку. Слезы ручьем текли по ее лицу, смешиваясь с грязью, пылью, рвотой и чужой кровью. Тело сотрясала дрожь, подобная лихорадке. Но она не могла оторвать глаз. Ее взгляд, завороженный ужасом, был прикован к сцене.
Чудовище, все еще ухмыляясь своей идиотской ухмылкой, подняло окровавленное, бездыханное тело, из которого что-то вываливалось, и, запрокинув свою уродливую голову, сунуло его в рот. Раздался влажный, чавкающий звук. Ребенок, которого она прижимала, выпал из ее ослабевших рук и упал в грязь, заходясь в беззвучном, отчаянном плаче.
В этот миг, в этот самый момент, последние осколки ее старого, привычного мира рассыпались в прах, унесенные клубами дыма и смрада. Никакого сна. Никакого шоу. Никакого безопасного экрана, отделяющего ее от происходящего. Она только что видела, как человека — живого, дышавшего, любившего, боявшегося — раздавили и съели. По-настоящему. Его жизнь оборвалась в мгновение ока, став лишь кормом для улыбающегося идиота.
И она поняла, с леденящей душу ясностью: следующими могли быть они с этим орущим младенцем. Могла быть она.
С низким, хриплым криком, который родился не в горле, а где-то в самой глубине ее души, не ее голосом, голосом загнанного в угол, прижатого к стене зверя, Шарлотта рванулась вперед. Она уже не думала, не анализировала. Сработал древний, первобытный инстинкт — инстинкт выживания. Она врезалась в самую гущу давящей друг друга толпы, отталкивая, пробиваясь локтями, подальше от этого места, от этой сцены, от этого ужаса, от этой новой, чудовищной и невыносимой реальности. Ее пижама была порвана и испачкана, ноги в тонких носках резали острые камни, но она почти не чувствовала боли. Было только одно — бежать.