внезапная встреча
Осенний Сеул раскрасил аллею возле консерватории в золото и багрянец. Солнце, уже не такое палящее, пробивалось сквозь кроны деревьев, рисуя на асфальте причудливые узоры из теней и света.
Феликс шёл по этой аллее, задумчиво пиная носком кеда упавший кленовый лист. В наушниках играл Бетховен — «Лунная соната», которую он теперь слышал даже во сне. Длинные платиновые волосы, выбившись из-за уха, лезли в глаза, но он не обращал внимания. Его лицо, усыпанное россыпью веснушек, было сосредоточенным. Он мысленно проигрывал сложный пассаж, который никак не давался ему на вчерашнем занятии.
— Ликс! — раздался громкий возглас, и тяжёлая ладонь опустилась ему на плечо, заставив вздрогнуть.
Феликс вытащил один наушник и обернулся. Позади, довольно улыбаясь во весь рот, стоял Хан Джисон. Его пухлые щёки раскраснелись от быстрой ходьбы, а тёмно-каштановые волосы растрепал ветер.
— Ты чего как сомнамбула бродишь? Я тебя три раза звал, — Джисон заглянул другу в глаза. — Опять Хенджина вспоминаешь?
— Типун тебе на язык, — фыркнул Феликс, но лёгкий румянец всё же тронул его бледные скулы. — Я сонату вспоминал. А Хван Хенджин — последний человек, о котором я хочу думать в свой выходной.
— Врёшь, — безапелляционно заявил Джисон, подхватывая друга под руку и увлекая в сторону небольшого парка за консерваторией. — О нём все думают. О его длинных пальцах, чёрных волосах и убийственном взгляде. Он же как проклятие нашего факультета: красивый, как падший ангел, и злой, как тысяча демонов. Айда за кофе? Расскажешь, как прошёл твой экзамен.
Феликс позволил увести себя. С Джисоном было легко. Они дружили с первого курса, с того самого дня, когда Джисон, опоздав на прослушивание, влетел в аудиторию, сбил с ног Феликса и рассыпал ноты. Минхо-сонсэнним тогда чуть не выгнал их обоих, но, видимо, что-то в голосе Джисона его остановило.
— Экзамен? — переспросил Феликс, когда они встали в очередь перед маленьким окошком кофейни. — Я справился. Минхо сказал, что моя техника «почти безупречна», но в голосе нет «стержня». Он сказал, что я пою как ангел, но ангелы, знаешь ли, бесхребетные.
Джисон засмеялся, запрокинув голову. Этот смех, громкий и заразительный, привлекал внимание прохожих.
— Классический Минхо. Он сегодня Джону из нашей группы вообще сказал, что его голос звучит так, будто кошке на хвост наступили. Представляешь? А ведь Джон уже месяц к нему ходит.
— А тебе он что сказал? — Феликс взял свой американо и они отошли в сторону.
Щёки Джисона стали ещё круглее от смущённой улыбки.
— Сказал, что у меня есть потенциал, но я слишком много болтаю. И велел молчать весь урок, только слушать и дышать.
Феликс понимающе кивнул. Ли Минхо был легендой. Строгий преподаватель вокала с внешностью уличного кота — острый взгляд, плавные, хищные движения и чёрные волосы, вечно падающие на глаза. Поговаривали, что его невозможно было разжалобить, но если он кого-то выделял, то впивался в ученика мёртвой хваткой, требуя совершенства. Феликс заметил, что в последнее время эта хватка касалась только Джисона. Минхо словно специально донимал его больше всех, но в его придирках чувствовалась какая-то особая, пугающая забота.
— Слушай, а может, пойдём сегодня в кино? — предложил Джисон, делая большой глоток своего латте. — А то я от этих гамм скоро свихнусь. Минхо заставляет меня петь их, пока у меня губы не онемеют. Говорит, что только через боль приходит красота.
Феликс хмыкнул. Он уже открыл рот, чтобы согласиться, как вдруг его взгляд зацепился за фигуру, появившуюся из-за поворота аллеи.
Он замер, и чашка с кофе застыла в воздухе.
По дорожке, не спеша, шёл Хван Хенджин.
Его было невозможно не заметить. Высокий, с идеальной осанкой, в чёрном длинном пальто, которое подчёркивало его худощавую фигуру. Длинные, угольно-чёрные волосы были распущены и слегка колыхались на ветру. Он шёл, глядя куда-то вперёд, и казалось, сам воздух вокруг него становился плотнее и значительнее.
Феликс почувствовал, как его ладонь, сжимающая стаканчик, предательски вспотела. Хенджин был не просто учителем. Он был легендой консерватории. В 24 года он уже считался одним из лучших пианистов современности, но предпочёл сцену преподаванию. Его манера игры завораживала — говорили, его длинные пальцы не касались клавиш, а ласкали их, извлекая звуки невиданной красоты. Но его характер... Он был нетерпим к малейшей фальши, безжалостен к лени и требовал от учеников абсолютной отдачи. Феликс никогда не был на его уроках (он учился на вокальном отделении), но однажды случайно попал на его открытую лекцию. Те полтора часа он просидел, боясь вздохнуть, заворожённый тем, как Хенджин объяснял природу звука. И тем, как он красив.
— ой пиздеец, — выдохнул Джисон, тоже заметивший педагога. — Спасайся кто может. Смотри не урони челюсть, Ликс.
Но Феликс не мог пошевелиться. Хенджин поравнялся с ними. На секунду их взгляды встретились. Тёмные, глубокие глаза Хенджина скользнули по лицу Феликса, на секунду задержавшись на веснушках, на светлых волосах, на его растерянном лице. В этом взгляде не было ни интереса, ни высокомерия — лишь холодное, оценивающее спокойствие. Как будто он сканировал неодушевленный предмет.
— Хан Джисон, — вдруг раздался низкий, чуть хрипловатый голос.
Джисон, который уже начал отползать в сторону, замер на месте, как кролик перед удавом. Феликс даже забыл про Хенджина, уставившись на друга.
Хенджин перевёл взгляд на Джисона, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку.
— Передайте мистеру Ли, что я жду его партитуру сегодня вечером. Лично. Если он, конечно, хочет, чтобы я аккомпанировал его вокалистам на отчётном концерте.
— Д-да, сонсэнним, — выдавил Джисон, судорожно кивая.
Хенджин коротко кивнул в ответ и уже собрался идти дальше, как вдруг его взгляд снова упал на Феликса. На этот раз он задержался дольше. Хенджин слегка склонил голову набок, разглядывая его.
— А вы, — обратился он к Феликсу, и от этого обращения у парня всё внутри перевернулось. — Вы ведь ученик Ли Минхо? С вокального?
— Д-да, сонсэнним, — эхом повторил Феликс, чувствуя себя попугаем.
Хенджин медленно кивнул, и его взгляд стал ещё более пронизывающим.
— У вас идеальный слух. Я слышал, как вы напеваете «Лунную» Бетховена, когда идёте по коридору. Третья часть. Вы брали верную ноту, но дыхание... оно было поверхностным. От этого звук теряет опору. — Он говорил это ровно, без эмоций, словно ставил диагноз. — Запомните: звук рождается не в связках, а в диафрагме. Иначе вы просто шум.
Феликс стоял, не в силах вымолвить ни слова. Хенджин, самый строгий учитель консерватории, только что сделал ему замечание. И похвалил его слух. Сердце колотилось где-то в горле.
— До свидания, — бросил Хенджин и, развернувшись, пошёл дальше, даже не обернувшись.
Когда его фигура скрылась за деревьями, Джисон шумно выдохнул и схватился за сердце.
— Феликс, ты живой? Ты слышал? Он с тобой разговаривал! Лично! Он вообще ни с кем не разговаривает! А тут... идеальный слух, диафрагма... О боже, мне кажется, или ты ему понравился?
Феликс молча поднёс дрожащей рукой кофе к губам, но понял, что не может сделать глоток — в горле пересохло. Он смотрел вслед удаляющейся фигуре в чёрном пальто, и в голове у него звучал лишь низкий, бархатистый голос: «У вас идеальный слух».
День перестал быть обычным.
— Джисон, — тихо сказал он, наконец отрывая взгляд от пустой аллеи.
— А?
— Думаю, в кино я сегодня не пойду. Мне нужно позаниматься. Подготовить дыхание.
И, оставив ошарашенного друга с его латте, Феликс быстрым шагом направился обратно в консерваторию, сжимая в руке остывающий кофе и чувствуя, как в груди разгорается странное, пугающее пламя — смесь страха, восхищения и внезапного, острого желания доказать этому человеку с холодными глазами, что он способен на большее, чем просто «шум».