Контрольный урок
Три дня после встречи в парке Феликс существовал в каком-то тумане. Он ловил себя на том, что напевает «Лунную» даже в душе, даже когда чистил зубы, даже когда Джисон за ужином рассказывал очередную историю о том, как Минхо довел его до белого каления.
— Он просто с ума сошел! — Джисон в сердцах швырнул ложку в тарелку с раменом. — Сказал, что я мычу как «голодный котенок, у которого отобрали сиську». Представляешь? Дословно! Я полчаса орал эту гамму, пока у меня глаза на лоб не полезли, а он сидел с таким лицом, будто я ему в ухо насрал!
Феликс рассеянно кивнул, помешивая лапшу палочками. Мысли были далеко. Там, где длинные черные волосы и пальцы, способные ласкать клавиши рояля.
— Эй! — Джисон щелкнул пальцами перед его носом. — Ты вообще меня слушаешь? Или опять завис в мечтах о нашем прекрасном пианисте-психопате?
— Заткнись, — беззлобно огрызнулся Феликс, но щеки предательственно покраснели. — Просто... у меня сегодня контрольный урок по вокалу. Минхо будет. И...
— И? — Джисон подозрительно прищурился.
— Там Хенджин будет аккомпанировать, — выдохнул Феликс, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел.
Джисон присвистнул.
— Охренеть. Ну, удачи, бро. Главное — не обосрись прям на сцене. Хенджин, говорят, таких не прощает.
---
Аудитория номер семь была самой престижной в консерватории. Там стоял концертный рояль «Steinway», на котором играли только лучшие из лучших. Феликс стоял перед дверью, пытаясь унять дрожь в коленях. В руках он сжимал ноты арии из оперы Моцарта — сложное, требующее идеального контроля дыхания произведение.
— Заходите уже, не стойте там, — раздался из-за двери раздраженный голос Минхо. — Время дорого, а вы его тратите.
Феликс толкнул дверь.
В аудитории было светло от огромных окон. За роялем, спиной к нему, сидел Хван Хенджин. Его длинные черные волосы были собраны в низкий хвост, открывая точеный профиль. Он что-то тихо наигрывал, и пальцы его порхали над клавишами с пугающей легкостью. Минхо стоял у стены, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто только что выиграл войну, но остался недоволен трофеями.
— Явился, — констатировал Минхо, окидывая Феликса взглядом, от которого захотелось провалиться сквозь пол. — Веснушки не от страха выступили? Ладно, не бойся. Если что — Хенджин тебя поправит.
Хенджин обернулся. Его темные глаза равнодушно скользнули по Феликсу, и тот почувствовал, как вспотели ладони.
— Ария Донны Анны, — сухо произнес Хенджин, даже не поздоровавшись. — Смелый выбор для контрольного. Не подведете?
— Постараюсь, — выдавил Феликс, чувствуя, как голос предательски сел.
— Постарайтесь, — Хенджин развернулся обратно к роялю. — Вставайте у рояля. Начинаем.
Феликс подошел к инструменту. Сердце колотилось где-то в горле. Он видел перед собой лишь черную крышку рояля и длинные пальцы Хенджина, замершие над клавишами.
— Вступление, — коротко бросил Хенджин.
И заиграл.
Это было не просто вступление. Это было наваждение. Звуки лились из-под его пальцев, заполняя всю аудиторию, проникая под кожу, в самую душу. Феликс на мгновение забыл, зачем он здесь. Он просто слушал, открыв рот.
— Вступайте! — рявкнул Минхо.
Феликс вздрогнул и начал петь. Сначала все шло неплохо. Он старался дышать «диафрагмой», как говорил Хенджин, держал опору, выводил ноты чисто. Минхо одобрительно приподнял бровь. Но потом...
Потом случился сложный пассаж. Тот самый, который Феликс репетировал сотни раз. Нужно было взять высокую ноту на длинном выдохе, сохранив при этом мощь и вибрато. Феликс вдохнул, как учили, но в самый ответственный момент, когда он увидел, как пальцы Хенджина готовятся взять аккорд, дыхание перехватило. Он взял ноту, но она прозвучала плоско, без опоры. Жалко.
— Стоп, — голос Хенджина прозвучал как пощечина.
Музыка оборвалась. В аудитории повисла звенящая тишина. Хенджин медленно развернулся на стуле и посмотрел на Феликса. В его глазах больше не было равнодушия. Там был холодный, вымораживающий гнев.
— Вы понимаете, что сейчас сделали? — спросил он ровным, почти спокойным голосом.
Феликс моргнул, не веря своим ушам.
— Я... я...
— Вы провалили фразу, — отрезал Хенджин, вставая. Он возвышался над Феликсом, как черная башня. — Я вам три дня назад говорил про диафрагму. Я же видел, как вы испугались прямо перед нотой. Вы позволили эмоциям перекрыть дыхание.
— Извините, я просто...
— Мне не нужны извинения, — Хенджин шагнул ближе. — Вы не просто взяли плохую ноту. Вы уничтожили музыкальную фразу. Вы убили музыку своим страхом. Сядьте.
Феликс стоял, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Не от обиды — от унижения. Минхо молча наблюдал за этой сценой, и в его взгляде читалось что-то странное.
— Я сказал — сядьте, — повторил Хенджин. — На пол.
Феликс, дрожа, опустился на паркет.
— Смотрите сюда, — Хенджин сел за рояль и заиграл тот же пассаж. Но играл он его не так, как играют пианисты. Он играл его так, как дышат. Каждая фраза была выдохом, каждая пауза — вдохом. Музыка дышала, жила, наполняла пространство мощью.
— Чувствуете? — резко спросил Хенджин, оборвав игру. — Это не ноты. Это воздух. Вы должны наполнять воздух своим голосом, а не бояться перед высокой нотой. Вы поняли?
Феликс молча кивнул, боясь поднять глаза.
— Встаньте и повторите, — приказал Хенджин. — И если вы снова ошибетесь, я прослежу, чтобы вы на сцену в этом году не вышли. Будете с Минхо гаммы учить до конца семестра. Ясно?
Феликс встал, вытер вспотевшие ладони о джинсы и кивнул. Внутри все горело. Ему было стыдно, страшно, но где-то глубоко, под слоем унижения, загорелся дикий, злой азарт.
— Еще раз, — тихо сказал он, глядя прямо в глаза Хенджину.
В темных глазах пианиста мелькнуло что-то похожее на удивление. Всего на секунду.
— Начинайте, — бросил он и развернулся к роялю.
Феликс закрыл глаза. Он представил, что воздуха нет. Что он сам — воздух. Что его голос — это не звук, а дыхание вселенной. Он вдохнул так глубоко, как никогда в жизни.
Хенджин заиграл вступление.
И Феликс запел.
Он не думал о нотах. Не думал о технике. Он просто дышал музыкой. Он выдохнул ту самую высокую ноту, и она прозвучала чисто, мощно, наполняя аудиторию до самого потолка. В ней не было страха. В ней была злость на самого себя, желание доказать и странная, болезненная благодарность человеку, который его только что уничтожил.
Ария закончилась. Феликс открыл глаза и перевел дух. В аудитории было тихо. Минхо смотрел на него с непривычным выражением лица — кажется, это было уважение.
Хенджин медленно поднялся из-за рояля. Он подошел к Феликсу вплотную, так близко, что тот почувствовал запах его парфюма — древесный, горьковатый.
— Приемлемо, — сказал Хенджин, глядя ему в глаза. — На троечку. Дыхание все еще сбивается перед сложными местами, но прогресс есть. Работайте дальше.
Он развернулся и пошел к выходу, но на пороге остановился и, не оборачиваясь, бросил:
— В следующий раз буду требовать больше. Готовьтесь.
Дверь за ним закрылась. Феликс выдохнул и почувствовал, что ноги подкашиваются. Он прислонился к роялю, пытаясь отдышаться.
— Ну что, везунчик, — усмехнулся Минхо, подходя ближе. — Хенджин просто так ни к кому не придирается. Если он в тебя вцепился — значит, видит потенциал.
Феликс промолчал. Он смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри разгорается странный пожар. Его отчитали. Его заставили чувствовать себя ничтожеством. И это было лучшее, что случалось с ним в консерватории. Потому что впервые в жизни ему было ради кого стараться.
В коридоре он столкнулся с Джисоном, который ждал его с круглыми от волнения глазами.
— Ну как?! — выпалил тот. — Я слышал, Хенджин орал! Что он тебе сделал?
— Сказал, что в следующий раз будет требовать больше, — устало ответил Феликс.
Джисон открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл.
— Феликс... это пиздец. Просто пиздец. Тебя сам Хван Хенджин заметил. Ты понимаешь, что это значит?
— Понятия не имею.
— Это значит, что ты теперь либо гением станешь, либо с ума сойдешь под его руководством, — Джисон покачал головой. — Пошли жрать. Тебе надо заесть этот стресс. А заодно расскажешь мне, каково это — когда тебя имеет Хван Хенджин. В переносном смысле, конечно.
— Иди ты, — беззлобно огрызнулся Феликс, но улыбка все же тронула его губы.
Осень за окном консерватории казалась теперь не золотой, а обжигающе-красной. Цвета страсти, гнева и чего-то такого, чему Феликс пока боялся дать название.
***
будут еще главы сегодня! не забываем звездочки!! удачи вам