Послевкусие
После контрольного урока Феликс чувствовал себя так, будто его выжали и выбросили на помойку. Ноги гудели, голос сел, а в голове до сих пор звенел тот самый пассаж, который он все-таки смог взять. Но главное — перед глазами стояло лицо Хенджина. Спокойное, холодное, с этой дурацкой идеальной челюстью и глазами, которые смотрели прямо в душу и находили там только недостатки.
Джисон тащил его в сторону столовой, но Феликс упирался.
— Я не хочу жрать, у меня кусок в горло не полезет.
— А я хочу, — отрезал Джисон. — И ты со мной посидишь, потому что мне надо переварить тот факт, что мой лучший друг теперь личный проект Хван Хенджина. Это же пиздец, Феликс! Ты понимаешь, что это значит?
— Что он будет меня драть до потери пульса? — устало пошутил Феликс.
— В переносном смысле? — уточнил Джисон.
— А это уже неважно, — Феликс вздохнул и все-таки дал себя утащить.
В столовой было шумно и людно. Кто-то репетировал прямо за столиками, шевеля губами и отбивая ритм палочками для еды. Кто-то спорил о трактовке Баха. Кто-то тупо пялился в телефон, дожевывая рис.
Джисон набрал поднос с едой так, будто неделю не жрал, и плюхнулся за столик у окна. Феликс взял только воду и кофе — черный, без сахара, чтобы хоть как-то взбодриться.
— Ты как вообще? — спросил Джисон, запихивая в рот кусок свинины. — Рассказывай. Без цензуры. Что он там тебе делал?
Феликс отхлебнул кофе и поморщился — горячо.
— Сначала просто играл. Ты бы слышал, как он играет, Джисон. Это же... это пиздец. Я думал, что умею слушать музыку, пока не услышал, как он играет. У меня от его пальцев мурашки по коже. Даже когда он просто вступление играл, я чуть не расплакался. Красиво так, что больно.
Джисон присвистнул.
— Ого. Ты прям поэт.
— Заткнись, — беззлобно огрызнулся Феликс. — А потом я начал петь. И сначала норм было, а потом... ну ты слышал. Я облажался на той высокой ноте. Просто взял и ссыкнул в прямом смысле. Дыхание перехватило, и все.
— И он?
— Остановил все. Повернулся и спросил: "Вы понимаете, что сейчас сделали?" — Феликс передразнил ледяной тон Хенджина. — А потом сказал, что я убил музыку своим страхом. И заставил сесть на пол.
— На пол? — глаза Джисона стали размером с плошки с супом. — Прямо на пол?
— Ага. И сам сел за рояль, показал, как надо. Сказал, что музыка — это воздух, и я должен наполнять его голосом, а не ссать перед высокой нотой. В смысле, не бояться. Он, конечно, без мата, но по смыслу — то же самое.
Джисон заржал, подавившись рисом.
— Боже, я бы на это посмотрел. Хван Хенджин учит тебя дышать. Это же классика.
— А потом я встал и сделал это, — тихо сказал Феликс, глядя в окно. — Взял эту ноту. Представляешь? Взял. И он сказал "приемлемо".
— Приемлемо? — Джисон аж поперхнулся. — Ты сделал невозможное, а он сказал "приемлемо"? Сука, какие же они оба психопаты. И Минхо такой же. Я ему на той неделе спел так, что сам себе аплодировал, а он сказал: "Звучит как у кота, которому яйца прищемили". Это цитата.
Феликс невольно улыбнулся.
— А Минхо тебя тоже на пол сажает?
— Пока нет, — Джисон задумчиво пожевал. — Но он на меня так смотрит иногда... Я реально боюсь, что однажды он меня трахнет. В смысле — убьет. Хотя... — он замялся. — Неважно.
— Что? — насторожился Феликс.
— Да ничего. Иди ты.
— Джисон.
— Ладно, — Джисон отложил палочки и понизил голос. — Иногда мне кажется, что он на меня не просто так орет. Понимаешь? Он на всех орет, но на меня... как-то особенно. Как будто ему не все равно, что я там пою. Как будто он правда хочет, чтобы я стал лучше. И это бесит, потому что из-за этого я реально стараюсь. Сука, я даже гаммы дома пою, представляешь? Дома! Добровольно!
Феликс понимающе кивнул. Он знал это чувство. Когда учитель в тебя вцепляется — это больно, страшно, унизительно, но именно это заставляет просыпаться в шесть утра и идти в пустой класс репетировать, пока губы не онемеют.
— Мы с тобой два долбоёба, — резюмировал он. — Влюбились в своих мучителей.
— Эй! — возмутился Джисон. — Я не влюбился! Я просто... ценю профессиональный подход!
— Ага, конечно. И поэтому краснеешь каждый раз, когда Минхо входит в аудиторию?
— Я не краснею! У меня просто лицо такое! — Джисон запустил в Феликса салфеткой, но промахнулся. — Сам хорош. Ты вообще при Хенджине заикаться начинаешь. И смотришь на него как на бога.
— Потому что он и есть бог, — спокойно ответил Феликс. — Ты бы слышал, как он играет. Я серьезно. Когда он за роялем, мне кажется, что бога нет, но есть Хенджин. И этого достаточно.
Джисон присвистнул.
— Охренеть. Феликс, ты влюбился по уши. Поздравляю, ты долбоёб.
— Сам такой.
Они посидели в тишине пару минут. Джисон доедал свой рис, Феликс пил кофе и смотрел, как за окном падают листья. Красиво. Осень в этом году была какой-то особенно яркой. Или это просто от стресса все цвета становятся насыщеннее?
— Слушай, — вдруг сказал Джисон. — А чего он к тебе вообще прицепился? Ну, Хенджин. Он же обычно ни на кого внимания не обращает. Сидит в своем классе, играет, студентов игнорирует. А тут — на тебя посмотрел, замечание сделал, потом на урок пришел, теперь лично занимается. Это не просто так.
Феликс пожал плечами.
— Сказал, что у меня идеальный слух.
— Чего?
— Ну, в тот раз, когда мы его встретили. Он сказал, что слышал, как я напеваю Бетховена в коридоре, и что у меня идеальный слух. А дыхание говно. В смысле, поверхностное.
Джисон вытаращился на него.
— Ты серьезно? Он тебя похвалил? Хван Хенджин? Который никого никогда не хвалит, потому что все вокруг, по его мнению, бездарности? Он сказал, что у тебя идеальный слух?
— Ну да.
— Феликс, — Джисон схватил его за руку. — Ты придурок или где? Ты понимаешь, что это значит? Он тебя выделил. Из всех студентов. Из всех бездарей. Он в тебя поверил. Ты обязан теперь стать лучшим. Просто обязан. Иначе он тебя уничтожит.
— Спасибо, утешил, — Феликс выдернул руку. — Я в курсе.
— Нет, ты не в курсе, — Джисон заговорил быстрее, глаза его горели. — Я же вижу, как Минхо на меня смотрит. Это не просто "ученик". Это... как будто он меня выбирает. Для чего-то. Я не знаю, для чего. Может, для того, чтобы сделать из меня певца. А может, для чего-то еще. Но это страшно и круто одновременно. И у тебя то же самое. Хенджин тебя выбрал. Вопрос — зачем?
Феликс задумался. Действительно, зачем? Он просто студент. Один из многих. Да, он старается, да, у него есть способности, но в консерватории полно талантливых ребят. Почему Хенджин обратил внимание именно на него?
— Может, я ему просто нравлюсь? — ляпнул он и сам испугался этой мысли.
Джисон посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты серьезно?
— Нет. Бред же.
— А вдруг нет? — Джисон понизил голос до шепота. — Ты видел, как он на тебя смотрел в тот раз? Я видел. Он на тебя не как на студента смотрел. Он на тебя смотрел как... ну, как на человека, который ему интересен. По-настоящему.
— Тебе показалось.
— Мне никогда ничего не кажется, — отрезал Джисон. — У меня нюх на такие вещи. И я тебе говорю: Хван Хенджин на тебя запал. Может, сам еще не понял, но запал.
Феликс почувствовал, как щеки заливает жаром.
— Прекрати. Он учитель. Я студент. Это невозможно.
— В консерватории возможно все, — философски заметил Джисон. — Тут такие страсти кипят, что Моцарт обзавидовался бы. И потом, он же тебя не официально учит. Он просто... помогает. По собственной инициативе. Это уже дохуя о чем говорит.
— Не используй при мне это слово, — машинально попросил Феликс. — Я после урока Хенджина как-то... не хочу слышать мат от других. Только от тебя. И то не всегда.
— Ой, какие мы нежные, — фыркнул Джисон. — Ладно, буду культурным. Но суть ты понял.
Феликс понял. И от этого понимания внутри разливалось что-то теплое и одновременно тревожное. Хенджин. Красивый, холодный, недоступный Хенджин с его длинными пальцами и черными волосами. Неужели он правда...
— Бред, — вслух сказал Феликс. — Я пойду. Надо позаниматься.
— Ты с ума сошел? — Джисон схватил его за рукав. — Ты только что с занятия. Отдохни.
— Не могу, — Феликс встал. — Он сказал "работайте дальше". Я буду работать.
— Господи, — закатил глаза Джисон. — Влюбленные долбоёбы — это диагноз. Ладно, иди. А я тут доем и, может, тоже пойду помучаюсь. Минхо просил прислать запись.
— Удачи.
— И тебе не хворать.
Феликс вышел из столовой и направился в сторону учебного корпуса. Ноги сами несли его к аудитории номер семь. Он знал, что Хенджина там уже нет — уроки на сегодня закончились. Но просто постоять рядом, подышать тем же воздухом...
Он дошел до двери и замер.
Из-за двери доносилась музыка. Тихая, печальная. Шопен. Ноктюрн. Кто-то играл так нежно, что сердце сжималось.
Феликс осторожно приоткрыл дверь и заглянул.
За роялем сидел Хенджин. Один. В полумраке аудитории (уже вечерело) он казался призраком — бледное лицо, черные волосы, длинные пальцы, порхающие над клавишами. Он играл для себя. Не для кого-то. Просто потому что не мог не играть.
Феликс затаил дыхание. Он понимал, что подглядывать неприлично, но уйти не мог. Это было слишком красиво. Слишком личное. Слишком...
Хенджин вдруг остановился и, не поворачивая головы, тихо сказал:
— Или заходите, или уходите. Стоять под дверью и подслушивать — дурной тон.
Феликс вздрогнул. Его засекли.
— Извините, — выдавил он, входя. — Я не хотел мешать. Я просто... услышал музыку и...
— И? — Хенджин повернулся к нему. В полумраке его глаза казались черными безднами.
— И не смог уйти, — честно признался Феликс. — Это было слишком красиво.
Хенджин смерил его долгим взглядом.
— Вы всегда такой? — спросил он.
— Какой?
— Откровенный.
Феликс не знал, что ответить. Плечи опустились, веснушчатое лицо в тусклом свете вечера выглядело усталым и каким-то беззащитным.
— Наверное, — тихо сказал он. — Просто... когда я слышу такую музыку, я перестаю контролировать себя. Она лезет прямо в душу. И я не могу врать. Ни себе, ни другим.
Хенджин молча смотрел на него. Долго. Очень долго. А потом вдусделал то, чего Феликс никак не ожидал.
— Садитесь, — сказал он, кивнув на стул рядом с роялем. — Сыграю вам еще кое-что.
Феликс, чувствуя, что это сон, послушно сел.
И Хенджин заиграл.
Это был не Шопен. Не Бетховен. Что-то свое. То, что рождалось здесь и сейчас, под его пальцами. Музыка лилась, обволакивала, проникала под кожу. В ней была тоска. И надежда. И одиночество. И что-то еще, чему Феликс не мог подобрать названия.
Когда последняя нота растаяла в воздухе, в аудитории повисла тишина. Такая густая, что ее можно было резать ножом.
— Это... — начал Феликс и осекся. Голос дрожал.
— Это я написал, когда мне было девятнадцать, — тихо сказал Хенджин, не глядя на него. — Как раз перед тем, как поступить сюда. Я тогда думал, что музыка — это все, что у меня есть.
— А сейчас? — выдохнул Феликс.
Хенджин медленно повернул голову и посмотрел на него. В его глазах больше не было холода. Там была усталость. И какая-то странная нежность.
— Сейчас я уже не уверен.
Они сидели в темнеющей аудитории, и между ними висело что-то такое, чему Феликс пока боялся дать название. Но это что-то было больше, чем просто "учитель и ученик". Намного больше.
***
извините за ошибки!
Я бля заебалась писать! короче! может быть ещё напишу а может и нет.. хз у меня на этот фф большие планы