заткнитесь же вы!
Прошла неделя после того вечера в аудитории номер семь. Неделя, за которую Феликс успел возненавидеть Хван Хенджина, снова влюбиться в него, снова возненавидеть и окончательно запутаться в собственных чувствах.
Все началось с мелочей.
В понедельник Хенджин поймал его в коридоре и сказал, что Феликс неправильно держит руки, когда просто идет по лестнице.
— Посмотрите на свои кисти. Они зажаты, пальцы скрючены. Пианист так руки не держит даже во сне. Вы что, совсем не слушаете, что я вам говорил на прошлом занятии?
Феликс тогда только моргнул и кивнул, чувствуя себя полным идиотом. Какое, нахрен, занятие? Он вокалист, а не пианист! Но спорить не решился.
Во вторник Хенджин зашел в столовую, где Феликс обедал с Джисоном, и сделал замечание, что тот неправильно держит ложку.
— Посмотрите на свою кисть. Она плоская, пальцы расслаблены. А где округлость? Где то самое положение, которое мы отрабатывали на гаммах? Вы ложку держите как вокалист — никакой опоры. А надо как пианист — с чувством, с толком, с расстановкой.
Джисон, сидевший напротив, чуть не подавился рисом от смеха, когда Хенджин ушел.
— Феликс, он тебя даже жрать спокойно не оставляет. Учит ложку держать как пианист. Это пиздец. Ты его личная кукла?
— Заткнись, — буркнул Феликс, но в душе было обидно. И странно. С чего вдруг Хенджин решил, что он должен играть?
В среду Хенджин остановил его на входе в консерваторию и сообщил, что пальцы замерзли, а это недопустимо.
— Холодные пальцы — деревянные пальцы. Вы хотите потерять чувствительность? Завтра придете в перчатках. Без вариантов.
— Но я вокалист, — робко напомнил Феликс. — Я горлом пою, не пальцами.
Хенджин посмотрел на него таким взглядом, что Феликс немедленно пожалел о сказанном.
— Вы будете играть, — отрезал Хенджин. — Я так решил. А певцы с плохой фортепианной базой — это калеки. Все, вопрос закрыт.
И ушел, оставив Феликса в полном недоумении.
В четверг Хенджин прислал ему голосовое сообщение в полночь. Три минуты критики того, как Феликс держал запястье, когда открывал дверь в аудиторию.
— Я наблюдал за вами в окно. Вы открывали дверь, и ваше запястье было продавлено. ПРОДАВЛЕНО! Это убивает всю эстетику. Запястье должно быть округлым всегда. Даже когда вы просто беретесь за ручку двери. Завтра покажете мне сорок раз правильное открывание двери.
Феликс прослушал это сообщение пять раз. Сначала злился. Потом заметил, что голос у Хенджина в полночь звучит как-то иначе — мягче, что ли. И прокрутил еще раз. А потом еще.
— Ты больной, — констатировал Джисон, заставший его за этим занятием в три часа ночи. — У тебя глаза горят как у маньяка. Спать иди. И почему он тебя учит играть, если ты певец?
— Отвали. Я сам не понимаю.
Но к пятнице Феликс дошел до ручки.
Он не высыпался, потому что полночные сообщения от Хенджина стали традицией. Он нервничал, потому что каждое движение, каждый вздох, каждый чих теперь контролировался невидимым оком великого пианиста. Он даже пальцы боялся согнуть не так.
А в пятницу случилось это.
---
У Феликса было окно между парами. Целых два часа свободы, которые он планировал провести в библиотеке, тупо пялясь в окно и ни о чем не думая. Но судьба распорядилась иначе.
Он шел по третьему этажу, где располагались классы для индивидуальных занятий, и машинально перебирал пальцами в воздухе — привычка, которая появилась за эту неделю. Аппликатура гаммы до мажор въелась в подкорку.
— Молодой человек.
Феликс замер. Сердце ухнуло куда-то вниз.
Из класса номер тринадцать вышел Хван Хенджин. Свежий, идеальный, в черном свитере, который обтягивал его плечи так, что хотелось плакать. Черные волосы распущены, падают на лицо. Красивый до невозможности, до боли, до скрежета зубов.
Феликс мысленно приготовился к очередному замечанию.
— Вы опять неправильно держите кисть, когда просто идете, — без приветствия начал Хенджин. — Я смотрю на вас и вижу: пальцы расслаблены, запястье провалено. Вы что, забыли все, чему я вас учил? Где округлость? Где ощущение, что вы держите яблоко?
— Да помню я, — буркнул Феликс, опуская глаза. — Просто устал.
— Устали? — Хенджин шагнул ближе. — От чего? От двух часов игры в день? Мои ученики в музыкальной школе играют по четыре и не жалуются.
— Я не ваш ученик, — тихо сказал Феликс. — Я вокалист. Я у Минхо учусь. А вы... вы меня просто мучаете.
Хенджин замер. Его бровь поползла вверх.
— Мучаю? Я пытаюсь сделать из вас музыканта. Настоящего. А не просто глотку с ногами. Пианист — это база. Это фундамент. Без этого вы никто.
— Я не просил, — голос Феликса дрогнул. — Я не просил вас учить меня играть. Я вообще не понимаю, зачем вы ко мне прицепились. Я просто хотел петь. А вы лезете в каждую дыру. Я дышу не так, я жру не так, я пальцы держу не так, я сплю не так, я живу не так! Что я вообще делаю правильно?! Скажите! Назовите хоть одну вещь, которая вас во мне устраивает?!
Хенджин смотрел на него в упор. Молча. Его лицо оставалось невозмутимым, но что-то в глазах дрогнуло.
— Вы мне надоели, — выпалил Феликс, и слова понеслись сами, остановить их было невозможно. — Вы меня достали! Каждый день, каждую минуту! Я уже пальцы во сне держу как вы учили! Я дверь открываю с округлым запястьем! Я ложку держу как гребаный концертный пианист! А вы все недовольны! Что вам еще от меня нужно?!
Он перевел дыхание и выпалил то, что думал на самом деле:
— Вы думаете, я не знаю, что я говно? Думаете, я сам не понимаю, что у меня пальцы деревянные и слух есть, а рук нет? ДА Я ЗНАЮ! Я каждый день это чувствую! Но когда вы мне об этом говорите двадцать пять часов в сутки, мне хочется просто взять и больше никогда не подходить к инструменту! Зачем? Чтобы вы опять сказали, что у меня запястье провалено?!
В коридоре повисла тишина. Феликс стоял, тяжело дыша, и смотрел в пол. Он боялся поднять глаза. Боялся увидеть там презрение. Или, что хуже, равнодушие.
Хенджин молчал целую вечность.
А потом сделал то, чего Феликс никак не ожидал.
Он шагнул вперед и... обнял его.
Феликс застыл, чувствуя, как руки Хенджина смыкаются у него на спине, как пахнет его парфюм — древесный, горьковатый, такой знакомый, — как его подбородок касается макушки.
— Тише, — тихо сказал Хенджин. — Тише. Я понял.
Феликс стоял статуей. Он не знал, куда девать руки. Не знал, что говорить. Он вообще ничего не знал, потому что мозг отключился нахрен в ту секунду, когда Хенджин его обнял.
— Прости, — прошептал Хенджин ему в волосы. — Я... я правда не замечал, что перегибаю. Просто... когда я вижу талант, я не могу остановиться. Хочу выжать максимум. Хочу, чтобы ты стал лучшим. Но я забыл спросить, нужно ли это тебе.
Феликс молчал. Он боялся, что если откроет рот, то разреветься как маленький.
— Ты прав, — продолжал Хенджин, поглаживая его по спине. — Во мне нет ничего, кроме критики. И это моя проблема, не твоя. Ты... ты делаешь всё правильно. Просто дышишь. Просто существуешь. И этого достаточно.
— Н-не достаточно, — выдавил Феликс. — Я хочу быть лучше. Для вас. Для себя. Но я не могу, когда на меня давят.
— Я понял, — Хенджин отстранился, но не убрал руки с его плеч. Заглянул в глаза. И Феликс впервые увидел в них не холод, а тепло. Человеческое, живое тепло. — Я больше не буду давить. Обещаю. Но ты должен кое-что понять.
— Что?
— Я не просто так к тебе прицепился, — тихо сказал Хенджин. — Я... ты мне небезразличен. Не только как ученик. Ты вообще. Понимаешь?
Феликс сглотнул. Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно во всей консерватории.
— Не совсем, — честно признался он.
Хенджин усмехнулся. Коротко, но это была самая красивая усмешка, которую Феликс видел в своей жизни.
— Дурак ты, Ликс, — сказал он и вдруг наклонился и поцеловал его в лоб. Просто, легко, как целуют дорогих людей.
— Я... — начал Феликс.
— Ничего не говори, — перебил Хенджин. — Просто знай. А теперь иди. Отдохни. Выспись. А завтра приходи. Я научу тебя играть этюд Черни. Без замечаний. Просто играть. Хорошо?
Феликс кивнул, чувствуя, что ноги ватные.
— Хорошо.
Он развернулся и пошел по коридору, чувствуя спиной взгляд. На ватных ногах, с бешено колотящимся сердцем и ощущением, что мир перевернулся.
В конце коридора его ждал Джисон. С круглыми от ужаса глазами.
— Ты... — выдохнул он. — Ты орал на Хван Хенджина. Я слышал отсюда. Ты орал на него... ну, без мата, но по факту орал. А потом он тебя обнял. Феликс, это пиздец. Это просто пиздец. Что происходит?!
— Сам не знаю, — честно ответил Феликс и рухнул на плечо друга. — Но кажется, я только что выиграл войну.
— Или проиграл свое сердце, — философски заметил Джисон, обнимая его в ответ. — Ладно, пошли жрать. Тебе надо заесть этот стресс. Заодно расскажешь, какого хрена ты вообще учишься играть, если ты певец.
— Я сам не понимаю, — пробормотал Феликс. — Но кажется... кажется, мне это нравится. Не игра. А то, что он со мной возится.
— Влюбленные долбоёбы — это диагноз, — вздохнул Джисон. — Пошли. Минхо опять мне гаммы задал, буду страдать вместе с тобой. Только он меня учит петь, а не ложку держать.
— Повезло, — усмехнулся Феликс.
— Ага. Счастье.
Они пошли в сторону столовой, а где-то позади, в пустом коридоре третьего этажа, Хван Хенджин стоял у окна и смотрел на падающие листья. На его губах играла странная улыбка — та, которую никто никогда не видел. Потому что он никому не позволял видеть.
До сегодняшнего дня.
**
пиздец нахуй.. если тут будет мало просмотров я перестану верить в жизнь