Ноты на тумбочке
После того вечера, когда Феликс сыграл Шопена и они впервые поцеловались, прошло три дня. Три дня, которые Феликс прожил как в раю. Хенджин не изменился — он все так же был строг на занятиях, все так же требовал идеальной посадки, правильных запястий и чистоты звука. Но теперь в его взгляде, когда он смотрел на Феликса, было что-то теплое. Личное. Только для них двоих.
Джисон, конечно, не упускал случая подколоть друга.
— Вы там уже поженились? — спросил он в столовой, когда Феликс в очередной раз улыбнулся в пустоту, глядя на снег за окном. — Или только обручились? А кольцо где?
— Заткнись, — беззлобно огрызнулся Феликс, но щеки предательственно покраснели.
— Ой, да ладно, я ж рад за тебя, — Джисон откусил огромный кусок кимбапа. — Реально рад. Хенджин, конечно, псих, но он красивый псих. И гениальный. Вы будете рожать музыкальных детей?
— Джисон!
— Ладно-ладно, молчу. Но если что — я первый крестный.
Феликс закатил глаза, но улыбнулся. С Джисоном было легко. Даже когда тот нес полную чушь.
---
В понедельник утром Феликс пришел в аудиторию номер семь пораньше, как обычно. Он ждал Хенджина с замиранием сердца — каждую встречу с ним он ждал как праздника.
Но когда дверь открылась, он понял: что-то не так.
Хенджин вошел быстрым шагом, лицо каменное, глаза холодные. В руках он нес толстую пачку нот. Не глядя на Феликса, он прошел к роялю и с грохотом бросил ноты на пюпитр.
— Садись, — коротко приказал он.
Феликс послушно сел, чувствуя, как внутри зашевелился страх. Что случилось? Почему он такой?
— Смотри сюда, — Хенджин ткнул пальцем в ноты. — Это программа твоего экзамена по фортепиано.
— Моего чего? — Феликс моргнул, не веря своим ушам.
— Твоего экзамена, — Хенджин повернулся и впервые за утро посмотрел ему в глаза. Взгляд был тяжелым, как бетонная плита. — Ты будешь сдавать фортепиано. Через три недели.
Феликс почувствовал, как пол уходит из-под ног.
— Но я... я вокалист. Я никогда не сдавал фортепиано. У меня даже нет допуска...
— Теперь есть, — перебил Хенджин. — Я все уладил. Ты будешь сдавать как дополнительный инструмент. Это законно, это возможно, и ты это сделаешь.
— Зачем? — выдохнул Феликс. — Зачем мне это?
Хенджин шагнул ближе и навис над ним, как черная скала. Его голос зазвучал жестко, безжалостно:
— Затем, что фортепиано — это база. Это корень всей музыки. Без него ты никогда не станешь настоящим музыкантом. Ты будешь просто певцом — глоткой с ногами. А я хочу, чтобы ты был больше. Чтобы ты понимал музыку изнутри. Чтобы ты мог сесть за инструмент и сыграть все, что слышишь в голове.
— Но три недели... — Феликс сглотнул, глядя на ноты. Там было пять произведений. Пять! Бах, Моцарт, Шопен, Рахманинов и какой-то современный кошмар, название которого он даже прочитать не мог. — Это невозможно. Я не выучу это за три недели.
— Выучишь, — отрезал Хенджин. В его голосе не было сомнений. — Будешь заниматься по шесть часов в день. Утром — гаммы и этюды. Днем — полифония. Вечером — крупная форма. Ночью — разбор и работа над ошибками.
— Шесть часов?! — Феликс вскочил. — У меня вокал, сольфеджио, гармония, хор! Я не могу шесть часов!
— Можешь, — Хенджин даже не повысил голос. Он просто смотрел на Феликса этим своим ледяным взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю. — Ты будешь. Потому что фортепиано — самый важный предмет в консерватории. Важнее вокала. Важнее всего. Если ты завалишь фортепиано, тебя могут отчислить. Даже с вокальными успехами.
Феликс почувствовал, как к горлу подкатывает паника. Отчислить? Он никогда об этом не думал. Он думал, что фортепиано — это так, для общего развития.
— Почему ты мне раньше не сказал? — выдохнул он.
— Потому что ты не спрашивал, — Хенджин сложил руки на груди. — Потому что ты думал, что раз ты вокалист, то можешь плевать на инструмент. Нет, Феликс. Не можешь. И я не позволю тебе облажаться.
В его голосе вдруг мелькнуло что-то теплое — всего на секунду. Но Феликс уловил. Хенджин не просто так это делает. Он правда хочет, чтобы Феликс стал лучше. Чтобы не вылетел. Чтобы...
— Ты боишься за меня, — тихо сказал Феликс.
Хенджин дернулся, как от удара.
— Я боюсь, что ты просрешь свой талант, — резко ответил он. — И не потому, что не способен. А потому что ленивый и не понимаешь важности. Садись. Играй. Сейчас начнем разбирать Баха.
Феликс сел. Руки дрожали. Ноты расплывались перед глазами.
— Не дрожи, — голос Хенджина стал чуть мягче. Он подошел и положил руки ему на плечи. — Я буду рядом. Каждый день. Каждый час. Мы сделаем это вместе. Но ты должен довериться мне. Полностью. Без вопросов. Без нытья. Ты понял?
Феликс кивнул, чувствуя тепло его ладоней даже через свитер.
— Понял.
— Хорошо, — Хенджин убрал руки и сел рядом на второй стул. — Тогда начинаем. Первое произведение — Бах, двухголосная инвенция до мажор. Смотри в ноты, слушай себя и не думай ни о чем, кроме аппликатуры. Поехали.
Феликс поднял руки и положил их на клавиши. Пальцы не слушались, дрожали. Первые такты прозвучали коряво, фальшиво.
— Стоп, — Хенджин вздохнул. — Ты думаешь о чем угодно, но не о музыке. Закрой глаза.
Феликс закрыл.
— Представь, что это не Бах. Представь, что это разговор двух людей. Один говорит — высокий голос, правая рука. Другой отвечает — низкий, левая. Они спорят, мирятся, снова спорят. Твоя задача — не просто сыграть ноты. Твоя задача — сделать так, чтобы я поверил в этот разговор.
Феликс открыл глаза и посмотрел на Хенджина. Тот смотрел серьезно, строго, но в глубине глаз теплилось что-то... поддерживающее.
— Попробуй еще раз, — сказал Хенджин.
Феликс попробовал. И пошло лучше. Не идеально, но лучше.
— Хорошо, — кивнул Хенджин. — Прогресс есть. Еще сто раз так — и будет приемлемо.
Феликс вздохнул, но не обиделся. Он уже привык к этой манере. «Приемлемо» от Хенджина значило «отлично». Просто он никогда не скажет это вслух.
---
Через два часа Феликс выползал из аудитории. Пальцы гудели, голова раскалывалась, в ушах звенел Бах. Но внутри было странное чувство удовлетворения. Он справился. Он реально сыграл целую инвенцию. Коряво, с ошибками, но сыграл.
В коридоре его ждал Джисон.
— О, явился, — Джисон вскочил со скамейки. — Ты чего там два часа делал? Я уже думал, вы там женитесь прямо на рояле.
— Заткнись, — устало сказал Феликс, но улыбнулся. — Мы занимались. Бах.
— Бах? — Джисон скривился. — Фу. Ненавижу Баха. Минхо меня тоже им мучает. Говорит, без полифонии голос плоский. А мне кажется, он просто издевается.
— Не издевается, — вздохнул Феликс. — Он прав. Бах — это база. Хенджин то же самое говорит.
— О, вы уже на «ты»? — подколол Джисон. — И Хенджин, значит. А при мне он все еще «Хван Хенджин, сонсэнним»?
— При тебе пусть будет сонсэнним, — усмехнулся Феликс. — А при мне — просто Хенджин.
— Счастливый, — Джисон закатил глаза. — А мой Минхо при мне орет как резаный и гаммы гоняет до потери пульса. И никакой романтики.
— Будет тебе романтика, — пообещал Феликс. — Просто подожди.
— Ага, дождешься тут, — буркнул Джисон. — Ладно, пошли жрать. Умираю с голоду.
Они пошли в столовую, и Феликс в который раз порадовался, что у него есть такой друг. Джисон был дураком, болтуном и вечно нес чушь, но он был рядом. И это главное.
---
Следующие три недели превратились в ад.
Феликс просыпался в шесть утра, шел в аудиторию и играл гаммы до девяти. Потом бежал на вокал к Минхо, который, узнав о фортепианном экзамене, только хмыкнул и сказал: «Правильно, а то зазнался совсем». Потом сольфеджио, гармония, хор — и снова в аудиторию номер семь, к Хенджину.
Хенджин был безжалостен.
Он заставлял играть каждое произведение по двадцать, тридцать, сорок раз. Останавливал на каждой ноте, если звук был не идеальным. Заставлял учить каждую руку отдельно, а потом соединять в замедленном темпе. Он не давал спуску, не жалел, не делал скидок на то, что Феликс его парень.
— Ты должен играть лучше всех, — говорил он, когда Феликс в отчаянии падал лицом на клавиши. — Не потому что ты мой. А потому что ты можешь. И я не позволю тебе быть посредственным.
Феликс ненавидел его в эти моменты. Ненавидел до скрежета зубов, до слез, до желания все бросить и уехать домой. А потом Хенджин садился рядом, брал его руку в свою и тихо говорил:
— Ты справишься. Я верю в тебя. Еще немного.
И ненависть проходила. Оставалась только усталость и странное, теплое чувство — что ты не один.
---
За три дня до экзамена Феликс сыграл всю программу от начала до конца. Без остановок, без ошибок. Ну, почти без ошибок.
Когда затих последний аккорд Рахманинова, он поднял глаза на Хенджина.
Тот молчал долго. Очень долго.
— Ну? — не выдержал Феликс. — Что скажете? То есть... что скажешь?
Хенджин медленно подошел к нему, остановился за спиной, положил руки на плечи.
— Сыграешь так на экзамене — получишь высший балл, — тихо сказал он. — Ты готов.
Феликс выдохнул так, будто скинул с плеч гору.
— Правда?
— Правда.
Хенджин наклонился и поцеловал его в висок. Просто, невесомо.
— Я горжусь тобой, — шепнул он. — Ты даже не представляешь как.
Феликс закрыл глаза и позволил себе на секунду расслабиться. Три недели ада позади. Впереди — экзамен. Но сейчас, в этой темной аудитории, с руками Хенджина на плечах, было хорошо. Спокойно. Дома.
— Спасибо, — прошептал он. — За то, что не дал сдаться.
— Никогда не дам, — ответил Хенджин. — Иди отдыхай. Завтра последний прогон. А послезавтра — покажи им всем, на что способен мой ученик.
— Твой, — улыбнулся Феликс. — Только твой.
За окном кружил снег, в аудитории пахло деревом и музыкой, и этот момент хотелось продлить навсегда.
Но впереди был экзамен. Самый важный в его жизни. И он был готов.