1. Серая мышка и стальной паук
Москва в начале ноября — серая, мокрая, беспощадная. Она давила на Ксюшу Минаеву своим бесконечным весом: от тяжелых взглядов прохожих в метро до холодных стен ее собственной квартиры на окраине. Семнадцать лет, и она чувствовала себя не живым человеком, а тенью, едва отбрасываемой на грязный асфальт. Ее короткие русые волосы всегда были аккуратно убраны, зелёные глаза потуплены, худенькое тело старалось занимать как можно меньше места, словно пытаясь раствориться в воздухе. Школа, дом — два круга ада. В первом — насмешки за «бедность» (ее одежда была чистой, но дешевой) и за то, что она «ботаник». Во втором — вечное недовольство отца, запах перегара и внезапные тяжелые руки матери, которая срывала на дочери свою загубленную жизнь.
В тот вечер было особенно плохо. Синяк на щеке пылал огнем после «воспитательной беседы» отца. Ксюша, задыхаясь от тихих, бесшумных слез, бежала по промозглым улицам, куда глаза глядят. Она просто хотела исчезнуть. Свернула в какой-то двор, потом в другой, запутанный лабиринт старой застройки. И тут она наткнулась на них.
Сцену было видно из-за угла гаража. Двое здоровых мужчин в спортивных костюмах прижимали к кирпичной стене третьего, щуплого и испуганного. Воздух вибрировал от низкого, спокойного голоса, который задавал вопросы. Голос принадлежал тому, кто сидел на капоте черного, словно матовое стекло, Mercedes G-Class, расставив ноги, закуривая сигарету.
Иван Ржевский.
Его было невозможно не узнать, даже для такой затворницы, как Ксюша. О нем ходили легенды в ее районе, передаваемые шепотом. Глава. Босс. Призрак. Ему было двадцать пять, но от него веяло такой леденящей, абсолютной властью, что казалось, он старше времени. Его рост в 185 сантиметров казался больше из-за идеальной, рельефной фигуры, проступавшей даже под дорогой черной водолазкой. Узкие карие глаза, холодные и оценивающие, смотрели на происходящее без эмоций, как на рутинную работу. Коричневые волосы были коротко стрижены. А татуировки… Они выглядывали из-под ворота, на кистях могучих рук. Ксюша, затаив дыхание, разглядела сердце с рогами на шее и надпись XOLIDAYBOY. Он был невероятно красив, но этой красотой был острый нож, лезвие бритвы — совершенное и смертоносное.
Его люди что-то требовали от прижатого к стене. Тот что-то лепетал, плакал. Иван медленно выдохнул дым, кивнул. Один из мужчин, не меняя выражения лица, нанес точный удар в солнечное сплетение. Тихий стон. Ксюша вжалась в стену, сердце колотилось так, что она боялась, его услышат. Она попыталась отступить, но ее нога наступила на пустую стеклянную бутылку. Громкий, оглушительный хруск разнесся по тихому двору.
Все замерли. Шесть пар глаз устремились в ее темный угол.
Ледяной ужас сковал Ксюшу. Она не могла пошевелиться. Мужчины у стены насторожились, их руки полезли за пазуху. Но Иван лишь дотер сигарету, спрыгнул с капота. Его шаги были бесшумными, тяжелыми, как удары сердца. Он приближался.
«Кто там?» — его голос был тихим, но он прорезал воздух, как сирена.
Ксюша выскочила из укрытия, пытаясь бежать, но споткнулась о мокрый асфальт и упала на колени. Она подняла голову. Он был уже перед ней, заслоняя собой тусклый свет фонаря. Он казался гигантом, богом разрушения. От него пахло дорогим парфюмом, холодным металлом и дымом.
«Мышка заблудилась?» — произнес он без интонации. Его глаза, эти узкие щелочки, скользнули по ее лицу, по синяку, по дрожащим плечам, по дешевому ветхому пальто. В них не было ни интереса, ни злобы. Было пусто. Как будто он смотрел на пыль.
«Я… я просто…» — голос Ксюши предательски сорвался в писк.
«Просто шла и увидела то, чего видеть не стоило,» — закончил он за нее. Он наклонился, и Ксюша зажмурилась, ожидая удара, чего угодно. Но он лишь взял ее за подбородок, грубо повернул ее лицо к свету. Его пальцы были сильными и горячими. «Кто сделал?» — спросил он о синяке.
«Я… упала,» — прошептала она.
Он хмыкнул, отпустил ее. Ему было все равно. Абсолютно. Она была никем. Серой мышкой, случайно попавшей на охоту тигра.
«Отвези ее куда-нибудь, на окраину, высади,» — бросил он через плечо одному из своих людей, даже не глядя на Ксюшу. — «И чтобы язык не болтал. Поняла?»
Ксюша кивнула, не в силах вымолвить слово. Его спутник, угрюмый детина, грубо взял ее под локоть и поволок к внедорожнику. Перед тем как ее затолкали на заднее сиденье, она мельком увидела, как Иван снова подошел к тому, кто был прижат к стене. Он что-то сказал, его голос был тихим-тихим. И вдруг в его руке, словно из ниоткуда, появился пистолет с длинным, утяжеляющим дулом — глушителем. Спокойно, почти лениво, он приставил его к коленной чашечке дрожащего мужчины.
Ксюша зажмурилась, но хлопок был приглушенным, хлюпающим. И за ним — дикий, животный вопль.
Дверца внедорожника захлопнулась, заглушив звуки. Машина тронулась, увозя ее от этого ада. Ксюша вся дрожала, обняв себя за плечи. В голове горел только один образ: узкие карие глаза, полные абсолютного безразличия к чужой боли. К ее боли. Ивана Ржевского. Человека, которого она будет бояться больше, чем отцовских ремней и материнских пощечин. Бога из ада, в чье царство она только что заглянула.
А он, оставшись во дворе, даже не вспомнил о ней через минуту. Просто очередная помеха, устраненная. Мир был полон таких серых, испуганных мышей. Они не имели значения.