5. Призраки в стекле и стали
Прошёл ещё месяц. Зима окончательно вступила в свои права, заковав Москву в лёд и припудрив грязный снег искрящимся, обманчивым налётом. Для Ксюши жизнь разделилась на три параллельных реальности. Первая — школа и дом, мир унижений, сдавленности и тихого отчаяния. Вторая — офис в бизнес-центре, где она была почти невидимкой, выполняющей монотонные задачи под неусыпным, но отстранённым оком Анны Витальевны. И третья, самая странная и пугающая — редкие, мимолётные пересечения с Иваном Ржевским.
Он появлялся не каждый день. Иногда его не было неделями, и тогда в офисе царило особенное, нервное напряжение, которое даже Ксюша, несмотря на свою изолированность, ощущала кожей. Анна Витальевна становилась ещё более замкнутой, охрана на этаже — более бдительной. А когда он возвращался, пространство вокруг будто натягивалось, как струна, и наполнялось его энергией — тихой, сосредоточенной, несущей в себе отзвуки бурь, бушующих где-то за пределами этих стеклянных стен.
Их взаимодействие не выходило за рамки установленного ритуала. Она приносила кофе. Он иногда бросал короткую фразу. Вопросы его были всегда деловитыми, касались работы или самых базовых вещей: «Не замёрзла по дороге?», «Справилась с тем объёмом?». Он никогда не спрашивал о школе, о родителях, о её чувствах. Это было словно общение робота, запрограммированного на минимальное поддержание функционирования подчинённой единицы. Но иногда, в эти секунды, когда его узкие карие глаза всё же останавливались на ней, Ксюше казалось, что за этой ледяной маской что-то мелькает. Что-то мимолётное, недоуменное, будто он и сам не понимал, зачем тратит на неё даже эти крохи внимания.
Однажды, в особенно промозглый день, она, простуженная и еле держащаяся на ногах от слабости (дома, разумеется, никто не стал бы лечить её или отпускать с уроков), притащилась на «работу». Голова гудела, в горле першило. Она механически принялась за сканирование документов, надеясь, что её не заметят. Когда пришло время нести кофе, руки дрожали так, что чашка звенела на блюдце.
Она постучала и вошла. Он был не один. В кабинете находился Док, тот самый врач. Они о чём-то тихо говорили у окна, глядя на вечерний город. Иван обернулся на её появление, и его брови слегка сдвинулись.
«Что с тобой?» — его голос с привычной хрипотцой прозвучал резко.
«Ничего,всё нормально,» — прошептала Ксюша, стараясь дышать ровно, и поставила чашку на стол.
«Не ври,»— отрезал он. Он подошёл ближе, и его взгляд, тяжёлый и изучающий, скользнул по её лицу, заметно покрасневшему от температуры, по поту на висках. Он был так близко, что она видела каждую деталь: идеальную линию его бровей, лёгкую сетку морщинок у глаз от постоянного напряжения, ослепительную белизну зубов, когда он сжал губы. И татуировку на шее — XOLIDAYBOY — которая в этот момент казалась не символом бравады, а скорее печатью, клеймом, отделявшим его мир от всего остального.
Неожиданно он поднял руку и тыльной стороной ладони, прохладной и шершавой, прикоснулся ко её лбу. От этого простого, но абсолютно неожиданного жеста Ксюша вздрогнула всем телом, будто её коснулись раскалённым железом.
«Горишь,» — констатировал он, отводя руку. Он повернулся к Доку. «Лёв, глянь на неё».
Док, у которого было спокойное, интеллигентное лицо, подошёл, доброжелательно кивнув Ксюше. «Не бойся, я всего лишь посмотрю». Он попросил её присесть на диван, задал несколько вопросов, заглянул в горло, снова потрогал лоб. «Банальная ОРВИ, но в запущенной стадии. Температура под 39, надо сбивать и отпаивать. Ей нужен покой, а не архивные раскопки».
Иван стоял рядом, скрестив руки на груди, лицо его было непроницаемым. «Отправь её домой. Вызови такси».
«Я доеду на метро...» — начала было Ксюша.
«Ты в своём уме?В таком состоянии в этой давке? — в его голосе прозвучало уже знакомое раздражение, но на этот раз оно было окрашено чем-то ещё. Обеспокоенностью? Нет, скорее досадой на её глупость. — Такси, Лёв. И дай ей что-нибудь с собой, таблеток».
Док достал из своего чемоданчика жаропонижающее, витамины, дал чёткие инструкции. Иван в это время набрал кого-то на телефоне и отдал приказ насчёт машины. Потом он снова посмотрел на Ксюшу, сидящую на диване, маленькую и жалкую в своём новом, но уже казавшемся ему, наверное, убогим пальто.
«Завтра не приходи. Отдыхай. Если не станет лучше — позвони Анне Витальевне, она вызовет врача к тебе», — сказал он. Потом, после паузы, добавил, глядя куда-то мимо неё: «И скажи дома, чтобы не трогали. Болен человек, в конце концов».
В этой последней фразе была не забота, а приказ. Приказ, отданный в никуда, но с железной уверенностью, что он должен быть исполнен. Он словно пытался силой своей воли, дистанционно, оградить её от домашнего ада, хотя даже не знал всех его деталей. Это было так абсурдно и так... потрясающе.
Такси приехало быстро. Ксюша, закутанная по настоянию Дока в его же собственный шарф, спускалась на лифте с таблетками в кармане и с ощущением полной нереальности происходящего. Его прикосновение к её лбу горело там, будто оставило физический след.
Вернувшись домой, она, вдохнув полной грудью, сказала матери, что с работы звонил начальник (это звучало так странно!) и строго наказал, чтобы её оставили в покое, так как она ценная сотрудница и должна поправиться. К удивлению Ксюши, мать, обычно такая язвительная, лишь буркнула что-то и отошла. Призрак власти Ивана, даже переданный через неё, подействовал.
Ксюша легла в кровать, взяла со стола тот самый, первый шоколадный батончик в золотой обёртке, который она так и не решилась съесть и хранила как талисман. Она разглядывала его, вспоминая его руку на своём лбу, его хриплый голос, говоривший «горит», его приказ «скажи дома, чтобы не трогали». В этом не было нежности. Не было даже намёка на что-то личное. Это была холодная, расчётливая эффективность, применённая к ней, как к сломанному инструменту, который нужно починить, чтобы он снова приносил пользу.
Но почему-то именно эта холодная, безэмоциональная «забота о функциональности» тронула её больше, чем любое показное сочувствие. Потому что она была реальной. Он реально приказал врачу её осмотреть, реально обеспечил ей такси, реально попытался дистанционно прикрыть её от домашнего насилия. Пусть его мотивы были неясны и, вероятно, далеки от альтруизма, но результат был осязаем. И в её жизни, где никто и никогда не заботился о ней просто потому, что она есть, этого было достаточно, чтобы в сердце, закованном в лёд, появилась крошечная, едва заметная трещинка.
А Иван, оставшись в кабинете с Доком, смотрел в темнеющее за окном небо.
«Интересный проект взял под крыло,Вань, — негромко заметил Лев, убирая свой чемоданчик. — Девочка-тень. Что с ней будет?»
«Ничего,— отрезал Иван, его голос снова стал ровным и бесстрастным. — Отработает долг и исчезнет. Она не для нашего мира. Слишком... хрупкая».
«Хрупкая,— повторил Док задумчиво. — А ты, я смотрю, уже начал её в коктон из табуреток и таблеток заворачивать. Бережёшь хрупкое?»
Иван резко обернулся,и в его глазах на секунду вспыхнуло что-то опасное. «Я никого не берегу. Я обеспечиваю работоспособность актива. И точка. Не выдумывай».
Док лишь улыбнулся,подняв руки в знак того, что не спорит. Но во взгляде его читалось понимание, которое сам Иван пока в себе не признавал. Хрупкие вещи имеют обыкновение цепляться за самое защищённое, самое бронированное сердце. И пробивать его там, где не смогли бы никакие пули.