7. Трещина в стекле
Прошла ещё неделя. Ситуация дома накалилась до предела. Отец Ксюши, недавно уволенный с завода, теперь пил практически не просыхая. Мать, всегда раздражённая и несчастная, срывалась на дочь с удвоенной силой. Каждый вечер возвращение домой превращалось в русскую рулетку — сегодня будет просто крик или опять придётся закрываться в комнате, прислушиваясь к тяжёлым шагам в коридоре?
Однажды Ксюша пришла в офис с едва заметным, но от этого не менее жутким синяком под глазом, который она тщетно пыталась замазать тональным кремом, купленным на последние деньги. Весь день она просидела, уткнувшись в сканер, надеясь, что её не вызовут и не увидят. Но график был неумолим. В 16:30, с тяжестью на душе, она пошла с кофе к Ивану.
Он разговаривал по телефону, стоя у окна. Увидев её, кивнул, чтобы она поставила чашку, и продолжил разговор. Ксюша поставила кофе и уже было развернулась, чтобы бежать, но он жестом остановил её, указывая на стул. Она села, устремив взгляд в пол, чувствуя, как её щека пылает под слоем косметики.
Иван закончил разговор, положил телефон, сел за стол и наконец посмотрел на неё. Его взгляд, всегда такой пронзительный, задержался на её лице. Он молчал несколько секунд, и тишина в кабинете стала густой, тягучей, как смола.
«Подойди сюда,» — сказал он наконец, голос был ровным, но в нём не было обычной деловитости.
Ксюша, повинуясь, медленно поднялась и сделала несколько шагов к столу. Он не вставал, лишь откинулся в кресле, изучая её.
«Что на лице?» — спросил он прямо.
«Ничего...я споткнулась, ударилась о косяк,» — пролепетала она, заранее зная, что он не поверит.
«В косяк,— повторил он медленно. Потом резким движением встал, обошёл стол и остановился прямо перед ней. Он был так близко, что она видела мельчайшие детали татуировок на его шее, ощущала исходящее от него тепло и силу. Он взял её за подбородок, совсем как в их первую встречу, но на этот раз его пальцы не были грубыми. Они были твёрдыми, но не жестокими. Он аккуратно повернул её лицо к свету лампы. — Ты плохо врёшь, Минаева. Это не косяк. Это кулак».
Он отпустил её, и Ксюша почувствовала, как по её щеке, где только что лежали его пальцы, разливается жар от стыда и унижения. Она не сказала ни слова, просто стояла, опустив глаза, ожидая насмешки, презрения или очередного холодного замечания.
Но Иван не засмеялся. Он медленно вернулся на своё место, сел, взял чашку с кофе, отпил. Его лицо было непроницаемым, но в уголке глаза что-то дёргалось — мелкий, едва уловимый нервный тик.
«Кто?» — спросил он одним словом.
Ксюша молчала.
«Отец?Или мать?»
Она кивнула,почти незаметно, всё ещё не в силах поднять на него глаза.
«Часто?»
Ещё один кивок.
Он поставил чашку со стуком. Звук заставил Ксюшу вздрогнуть. Он провёл рукой по лицу, и она мельком увидела, как сжимаются его челюсти, обнажая те самые безупречные виниры. На его лице появилось выражение, которого она раньше не видела — не гнева, направленного на неё, а какой-то холодной, сконцентрированной ярости, обращённой вовне.
«Хорошо,» — сказал он тихо, и в этом «хорошо» было что-то окончательное. Он взял со стола внутренний телефон. «Анна, зайдите, пожалуйста».
Через минуту в кабинет вошла Анна Витальевна. «Иван Олегович?»
«Отмените все встречи Ксюше на завтра.С утра она поедет со мной по делам. И подготовьте контракт на аренду студии в ЖК «Алые Паруса». На год. На её имя».
Ксюша остолбенела, её глаза широко распахнулись. «Что? Нет, я не... я не могу...»
Он поднял на неё взгляд,и в его глазах не было места для возражений. «Можешь. Ты не можешь работать эффективно в таких условиях. Это вредит делу. Ты теперь мой сотрудник, и я несу за тебя ответственность. Будешь жить отдельно. Это не обсуждение».
Анна Витальевна, не выражая ни малейшего удивления, кивнула: «Будет сделано, Иван Олегович». И вышла.
Ксюша стояла, не в силах поверить в происходящее. Он снимал для неё квартиру? Вырывал её из дома? Это был сон, странный и пугающий.
«Я... я не хочу быть вам ещё больше должной,» — прошептала она, и голос её дрожал.
«Ты и так уже должна мне больше,чем сможешь отработать за всю жизнь, — отрезал он. — Так что разницы нет. А так... — он махнул рукой, — так будет спокойнее. Для работы».
Он снова говорил о работе, о продуктивности, о деле. Но его действия выходили далеко за рамки простой заботы о сотруднике. Это было вмешательство. Глубокое, радикальное, не оставляющее выбора.
«А что я скажу родителям?» — спросила она, и сама удивилась, что этот вопрос пришёл ей в голову.
«Скажешь,что тебе предоставили служебное жильё в рамках повышения. И что если они будут задавать лишние вопросы или создавать проблемы, твой работодатель будет очень недоволен. И они не захотят, чтобы он стал недоволен, — его голос с хрипотцой звучал абсолютно убедительно. — Довольно?»
Ксюша могла только кивать, подавленная масштабом происходящего. Он решал её проблемы одним махом, своей обычной, железной волей. Это было страшно. Это было... спасение. Спасение от руки, которая не знала пощады.
«А теперь иди домой. Завтра в девять утра я буду ждать тебя здесь. С вещами. Понимаешь?»
«Да,» — выдохнула она.
Она вышла из кабинета, и её колени подкашивались. В приёмной Анна Витальевна протянула ей визитку с адресом ЖК и кодом от домофона. «Ключи будут завтра. Мебель базовая, всё есть. Не волнуйтесь».
Весь вечер Ксюша провела в лихорадочных сборах, упаковав в старый чемодан всё немногое, что у неё было ценного: книги, несколько фотографий, одежду. Родителям она, запинаясь, повторила выученную фразу про служебное жильё. Реакция была неожиданной: отец, налитый водкой, лишь буркнул: «Начальству понравилась, видать...» — но не стал препятствовать. Мать смотрела на неё странным, не то завистливым, не то испуганным взглядом. Призрак «работодателя», «начальства» снова сделал своё дело. Его власть, даже невидимая, работала как щит.
Лёжа в постели в свою последнюю ночь в этом доме, Ксюша думала о его руке на своём подбородке, о его холодных, но не жестоких пальцах, о его лице, искажённом той странной, отстранённой яростью, когда он увидел синяк. Он не пожалел её. Он не обнял и не сказал добрых слов. Он просто... устранил проблему. Самую большую проблему в её жизни. Эффективно, без лишних эмоций, как инженер, починивший сломанный механизм.
И в этом бесчеловечном, расчётливом акте «ремонта» было больше настоящей заботы, чем она получала за все семнадцать лет. Это разрывало её сердце на части и в то же время заставляло цепляться за эту новую, пугающую реальность. За него. За человека, который смотрел на мир через прицел, но почему-то решил прикрыть своим телом мышь, случайно забредшую на поле боя.