22. После бури

Рана оказалась глубже, чем «царапина». Док на следующее утро, осмотрев её, настоял на том, чтобы Иван соблюдал покой как минимум несколько дней. Тот ворчал, но подчинился — видимо, усталость и потеря крови всё же дали о себе знать. Он остался на даче, и его присутствие наполнило дом новой, неспокойной энергией.

Он был плохим пациентом — раздражительным, нетерпеливым, постоянно проверял телефон и отдавал приказы по громкой связи. Но с Ксюшей он был другим. Мягче. Почти что зависимым.

Теперь она не просто работала рядом с ним — она ухаживала за ним. Приносила ему чай, еду, которые готовила Мария. Поправляла подушки за его спиной, когда он сидел на диване с ноутбуком. А он... он позволял ей. Более того, он искал её прикосновений. Когда она протягивала ему чашку, его пальцы обхватывали не только её, но и её руку. Когда она поправляла одеяло, он ловил её запястье и прижимал её ладонь к своей груди, поверх повязки, будто её прикосновение имело целебную силу.

«Болит?» — спрашивала она, чувствуя под пальцами стук его сердца.
«Нет.Просто... так лучше, — отвечал он, закрывая глаза. — Твои руки холодные. Приятно».

Он стал больше говорить. Не о делах, а о пустяках. Расспрашивал её о детстве, о мечтах, которые были у неё до того, как мир сломал её. И сам, скрипя зубами, выдавал по крупицам истории о себе. Не о криминале, а о том, каким он был в её возрасте — драчливым, злым на весь мир пацаном с окраины, который слишком рано узнал, что справедливость — понятие растяжимое, а сила — единственный аргумент, который все понимают.

«Откуда татуировка? XOLIDAYBOY?» — как-то осмелилась спросить она, когда он сидел с расстёгнутой рубашкой, а она меняла ему повязку.
Он на секунду замер,потом коротко рассмеялся, но без веселья. «Праздничный мальчик». Думал, это круто звучит. Теперь уже не свести, — он пожал плечами, поморщившись от боли. — Как память о том, каким идиотом можно быть в восемнадцать».

«А мотылёк? Сердце с рогами?»
Он посмотрел на неё,и в его глазах мелькнула тень. «Мотылёк... это про превращение. Из гусеницы во что-то... другое. А сердце с рогами... — он потянулся и прикоснулся к татуировке на шее, — это напоминание. Что любовь и доброта — для слабаков. Что они делают тебя уязвимым. Рога — чтобы отгонять всё это».

Он говорил это, но его рука искала её руку и сжимала её. Противоречие между его словами и его действиями было разрывающим. Он говорил, что не верит в любовь, но искал её прикосновений. Говорил, что доброта — слабость, но был нежен с ней, как никто другой.

На третий день ему стало заметно лучше. Он стал больше двигаться, но не отпускал её далеко. Если она уходила в свою комнату почитать, он через полчаса звал её: «Ксюша, иди сюда». И она возвращалась, и он усаживал её рядом, иногда просто держа за руку, иногда кладя её голову себе на колени и сам перебирая её волосы, как бы возвращая долг.

«Ты слишком много обо мне думаешь,» — как-то сказала она, когда он, задумчивый, водил пальцами по её щеке.
«У меня не так много хороших мыслей,чтобы ими разбрасываться, — ответил он. — Ты — одна из немногих. Позволь мне ими насладиться».

Он начал учить её вещам, далёким от офисной работы. Показал, как правильно держать пистолет (незаряженный, с предохранителем), объясняя, что в её положении она должна хотя бы понимать принцип. Говорил о ситуационной осведомленности — осознании окружающей обстановки. «Всегда знай, где выходы. Всегда замечай людей, которые смотрят на тебя слишком пристально. Доверяй инстинктам».

Он готовил её к опасностям своего мира. Не потому что хотел втянуть её глубже, а потому что хотел, чтобы она могла защититься, если... если его не окажется рядом. Эта мысль, витавшая невысказанной, заставляла его челюсть сжиматься.

Однажды вечером, когда они сидели у камина, он вдруг сказал: «Я должен отправить тебя обратно в город. В школу. Это твоя жизнь, а не заточение здесь».
«А вы?»— спросила она, и сердце её упало.
«Я ещё задержусь.Нужно убедиться, что всё успокоилось. — Он помолчал. — Но я буду каждую ночь звонить. И ты будешь под охраной. Как и раньше».

Он говорил, глядя в огонь, и в его голосе была решимость человека, который делает то, что должен, а не то, что хочет. Он хотел оставить её здесь, при себе. Но отпускал. Ради её нормальной жизни, которой у неё никогда не было, но которую он пытался ей построить.

«Я не хочу уезжать,» — призналась она тихо.
Он резко повернулся к ней,его глаза вспыхнули. «Не говори так. Ты должна хотеть нормальной жизни. Университета, друзей, парней... всего того, что положено девушке в твоём возрасте».
«А вы?Вы входите в этот список? «Парней»?» — выпалила она, и сама испугалась своей смелости.

Он замер. Огонь играл на его серьёзном лице, подсвечивая татуировки на шее. «Нет, — сказал он грубо. — Я не вхожу ни в какой список. Я — то, что стоит за списками. То, что их диктует. И я диктую, чтобы у тебя всё это было. Даже если это означает, что меня в этом не будет».

Он поднялся, прошёлся по комнате, его движения были резкими, несмотря на рану. «Ты не понимаешь, Ксюша. Я... я уничтожаю всё, к чему прикасаюсь. Своими руками. Своей жизнью. Ты видела шрамы на мне? Внутри их ещё больше. Я не могу... я не хочу, чтобы ты стала ещё одним шрамом. Ни на мне. Ни на себе самой».

Он остановился перед ней, его лицо было искажено внутренней борьбой. «Ты чистая. И я сделаю всё, чтобы ты такой осталась. Даже если мне для этого придётся держаться от тебя подальше».

Но даже произнося это, он протянул руку и коснулся её лица. Его пальцы дрожали. Он был разорван пополам — инстинктом защитить её от самого себя и желанием прижать к себе и никогда не отпускать.

Ксюша встала, подошла к нему вплотную, не боясь. Она положила ладони на его грудь, поверх рубашки, чувствуя под тканью твёрдую повязку и бьётся сердце.
«Вы не уничтожили меня,— прошептала она. — Вы собрали по кусочкам. И эти кусочки теперь хотят быть рядом с вами. Не потому что должны. А потому что... потому что здесь им хорошо. Здесь они в безопасности. Здесь они нужны».

Он смотрел на неё, и в его глазах была буря. Недоверие, страх, надежда, желание — всё смешалось. Он обхватил её лицо руками.
«Ты не знаешь,о чём просишь, малыш».
«Знаю,— она не отводила взгляд. — Я прошу не прятать меня. Не отправлять в какую-то другую жизнь. Я прошу... позволить мне быть в вашей. Со всеми опасностями. Со всеми шрамами».

Он издал звук, похожий на рычание, и притянул её к себе. Его поцелуй не был нежным. Это был поцелуй отчаяния, захвата, метки. Его губы жадно приникли к её, его язык требовал входа, и она отдалась, отвечая на его ярость своей тихой, но стойкой преданностью. Он целовал её как тонущий, а она была его воздухом. Он целовал её как владелец, а она была его сокровищем.

Когда они наконец оторвались, оба тяжело дышали, он прижал её лоб к своему.
«Боже,— прошептал он хрипло. — Что ты со мной делаешь?»
«Люблю,наверное,» — выдохнула она, и эти слова, вырвавшиеся сами, повисли в воздухе, такие огромные и пугающие.

Он отшатнулся, будто её слова обожгли его. «Не говори этого. Никогда. Это... это оружие против тебя. Против меня. Не давай мне такой власти над собой».
«Она у вас уже есть,— сказала она просто. — И я не боюсь».

Он смотрел на неё, и в его глазах читалась битва, которую он проигрывал. Проигрывал её тихой силе, её безрассудной вере в него. Он проигрывал самому себе, потому что хотел верить, что может быть для неё чем-то хорошим. Хотя все доказательства говорили об обратном.

Он не ответил. Просто снова притянул её к себе, обнял так крепко, что она едва могла дышать, и прошептал ей в волосы: «Тогда будь готова. Потому что я не отпущу. Никогда. Ты теперь моя не только по праву силы. Ты моя по... по праву этого. По праву твоего выбора. И это связывает тебя со мной сильнее любых цепочек».

Он говорил о долге, о выборе, о правах. Но в его объятиях, в его дрожащих руках, в его голосе, срывающемся на шёпт, было признание. Признание в том, что её слова «люблю, наверное» нашли в нём отклик. Страшный, болезненный, долгожданный отклик. И теперь им обоим предстояло жить с последствиями.