21. Тень тревоги
Тяжёлый день Ивана начался с раннего утра. Ксюша видела это по его лицу, когда он заехал за ней — напряжённые скулы, тень под глазами, взгляд, устремлённый куда-то вдаль, сквозь неё. Он был здесь, но его мысли были там, где бушевала буря. Он молчал всю дорогу до офиса, его рука не искала её пальцев, а сжимала руль до побеления костяшек.
В офисе царила нервозность. Анна Витальевна говорила тише обычного, охранники на этаже были настороже. Иван закрылся в кабинете, и оттуда доносились отрывки жёстких, отрывистых телефонных разговоров. Ксюша пыталась работать, но не могла сосредоточиться. Её инстинкты, отточенные годами жизни в страхе, кричали об опасности.
В середине дня в офис ворвался Док, Лев. Его обычно спокойное лицо было серьёзным. Он, не глядя на Ксюшу, прошёл в кабинет Ивана и захлопнул дверь. Через стену были слышны приглушённые, но резкие голоса. Потом дверь распахнулась, и Иван вышел. Он был без пиджака, рубашка расстёгнута, на шее ярко выделялась татуировка XOLIDAYBOY.
«Ксюша, сюда,» — бросил он, даже не глядя на неё.
Она встала и вошла в кабинет. Док собирал свой медицинский чемоданчик, его лицо было каменным.
«Что случилось?»— спросила она, не в силах сдержать тревогу.
«Ничего,что касалось бы тебя, — отрезал Иван, но тут же, увидели её испуганное лицо, смягчил тон. — Профилактика. Я уезжаю. На пару дней. Тебя отправят на дачу с Марией и охраной».
«На дачу? Почему? Что-то не так?»
«Всё под контролем,— сказал он, но его глаза не соврали. В них была война. — Просто нужно, чтобы ты была в самом безопасном месте. На даче. Пока я... разбираюсь с одним вопросом».
Он подошёл к ней, взял её за плечи. Его руки были твёрдыми, почти жёсткими. «Слушай меня внимательно. Ты едешь с Марией. Будешь делать всё, что она скажет. Не выходишь за периметр дома без охраны. Никому не открываешь. Ни с кем не контактируешь. Телефон у тебя будет другой, одноразовый. Со мной на связи. Поняла?»
Он говорил с ней как с солдатом перед вылазкой. Это был не просьба, не обсуждение. Это был приказ.
«Поняла,»— прошептала она, чувствуя, как холодный комок страха подкатывает к горлу.
«Хорошая девочка,— он потянул её к себе, прижал на мгновение к груди, его губы коснулись её виска. — Не бойся. Я всё улажу. А теперь иди, собери вещи. У тебя двадцать минут».
Мария уже ждала её в приёмной с сумкой. Всё было подготовлено заранее. Ксюшу в сопровождении двух незнакомых, суровых мужчин быстро вывели через служебный выход к другому, неброскому внедорожнику. Она видела, как Иван и Док садятся в его «Гелендваген» и с визгом шин выезжают с парковки в противоположном направлении.
Дорога на дачу показалась вечностью. Мария молчала. Охранники впереди тоже. Ксюша сжалась на заднем сиденье, глядя в окно, но не видя пейзаж. В голове крутились самые страшные сценарии. Кто-то пошёл против него? Полиция? Конкуренты? Он сказал «разбираюсь». В его мире «разбираться» часто означало что-то очень опасное и окончательное.
На даче её поселили в её комнату. Мария принесла ей еды, одноразовый телефон. «Иван Олегович позвнит, когда сможет. Не выходите из дома».
Часы тянулись мучительно. Она пыталась читать, смотреть телевизор — всё было бессмысленно. Она прислушивалась к каждому звуку. Ночь наступила, а звонка не было. Она лежала в постели, уставившись в потолок, и молилась — не богу, а просто в пустоту — чтобы с ним всё было хорошо. Чтобы он вернулся. Потому что мысль о мире без него была не просто пугающей — она была невыносимой.
Под утра телефон на тумбочке наконец завибрировал. Не звонок, а смс. С незнакомого номера: «Всё под контролем. Спи. Утром позвоню. Твой.»
Всего несколько слов, но они сняли острое напряжение. Он был жив. Он был в порядке. И он подписался «Твой». Не «В.», а «Твой». Она прижала телефон к груди и наконец провалилась в беспокойный сон.
Утром звонка не последовало. День прошёл в тревожном ожидании. Вечером Мария сообщила, что они задерживаются ещё на сутки. «Иван Олегович просил передать, чтобы вы не волновались».
Но как не волноваться? Она вышла на террасу, несмотря на запрет, но один из охранников тут же вышел следом, заняв позицию в нескольких метрах. Она чувствовала себя узником. Но узником, чья жизнь зависела от исхода битвы, о которой она ничего не знала.
На вторую ночь она проснулась от звука шагов внизу. Не осторожных шагов охраны, а тяжёлых, уверенных. Сердце ёкнуло. Она накинула халат и выскользнула из комнаты. На лестнице она замерла.
Внизу, в свете бра, стоял Иван. Он был в той же одежде, что и два дня назад, но теперь она была помята, на рубашке виднелись тёмные пятна, которые она боялась идентифицировать. Он стоял, опираясь о спинку дивана, его голова была опущена. Рядом стоял Док, открывая свой чемоданчик.
«Вань, давай уже, сними рубашку, посмотрю,» — тихо говорил Док.
«Отстань,Лёв, царапина,» — пробурчал Иван, но его голос был полон усталости.
«Царапина не истекает так,— настаивал Док. — Садись».
Иван тяжело опустился на диван и стал расстёгивать рубашку. Ксюша невольно сделала шаг вниз, и скрип ступеньки выдал её. Оба мужчины резко подняли головы. Взгляд Дока был предостерегающим, но Иван, увидев её, просто устало махнул рукой.
«Всё в порядке, Лёв. Иди уже. Я сам».
Док кивнул,бросил на Ксюшу непрочитаемый взгляд и удалился в гостевую спальню.
Иван сидел, расстёгнув рубашку, обнажив часть торса, покрытого татуировками. На его боку, выше талии, был свежий, красный шрам — длинная, неглубокая, но зловещая на вид рана. Он промокал её каким-то тампоном, морщась.
Ксюша спустилась вниз, подошла к нему. Её ноги были ватными.
«Вы ранены,»— прошептала она.
«Царапина,— повторил он, не глядя на неё. — Глупо. Не успел увернуться».
Она стояла, не зная, что делать. Он выглядел смертельно усталым, и вид его крови на собственной коже делал его вдруг очень реальным, очень уязвимым. Он был не непобедимым титаном, а человеком из плоти и крови, который мог истекать ею.
«Давайте я,» — сказала она тихо, протягивая руку к тампону.
Он посмотрел на неё,и в его глазах было что-то сломленное, усталое, но тёплое. «Не надо. Грязно».
«Пожалуйста».
Он молча отдал ей тампон и антисептик. Она опустилась на колени перед ним на ковёр и осторожно начала обрабатывать рану. Он вздрогнул, когда жидкость коснулась пореза, но не отстранился. Она чувствовала, как напряжены его мышцы под её пальцами, видела другие, старые шрамы среди татуировок. Каждый из них был историей. Историей боли, которой она не знала.
«Вам больно?» — спросила она.
«Терпимо,— ответил он. Потом, после паузы, добавил: — Спасибо, что не спишь».
«Я ждала вас».
Он протянул руку и положил её ей на голову, как в тот раз у окна. «Знаю. Прости, что заставил ждать. И что напугал».
Она закончила, наложила повязку, которую Док оставил. Иван не двигался, его рука всё ещё лежала на её голове, его пальцы перебирали её волосы.
«Всё кончено?»— спросила она, поднимая на него глаза.
«С этим— да. — Он вздохнул. — Но это никогда не кончается, малыш. Такова жизнь».
Он наклонился, уткнулся лицом в её шею, обнял её за плечи. Он не плакал, он просто держался за неё, как за якорь. Она обняла его в ответ, чувствуя под ладонями горячую кожу его спины, твёрдые мышцы, шрамы. Он дрожал от усталости и сброшенного напряжения.
«Я так боялась,» — призналась она ему в плечо.
«Не бойся.Я всегда вернусь. К тебе — всегда, — прошептал он. Потом оторвался, посмотрел на неё. Его лицо было бледным, но глаза горели. — Ты моё самое слабое место, понимаешь? И самое сильное. Пока ты есть, у меня есть, за что возвращаться».
Он поднялся с дивана, пошатнулся. Она вскочила, чтобы поддержать его. Он опёрся на неё, и они медленно поднялись по лестнице в его спальню. Он не отпускал её руку. Лёг на кровать, потянув её за собой. «Останься. Просто... побудь рядом».
Она легла рядом с ним, на спину, не касаясь его раны. Он повернулся на бок, положил голову ей на грудь, обнял её за талию. Так они и лежали — он, тяжёлый и тёплый, прижимался к ней, а она гладила его по волосам, по могучим плечам, пока его дыхание не стало ровным и глубоким.
Он заснул. А она лежала, чувствуя вес его тела, слушая его дыхание, и понимала, что её страх за него перешёл в нечто большее. Это была уже не просто зависимость от защитника. Это была боль за него. Желание облегчить его ношу. Принять на себя часть его тьмы. Она была втянута в его водоворот с головой. И теперь, увидев его кровь, ощутив его дрожь, она знала — назад пути нет. Она была «его самым слабым и самым сильным местом». И он стал её всем. Со всеми его ранами, его опасным миром, его кровью на её руках. Она приняла это. Потому что он, сломленный и уставший в её объятиях, был тем единственным человеком, который когда-либо нуждался в ней не для того, чтобы причинить боль, а для того, чтобы найти покой.