28. Испытание веры
Два дня тянулись как два года. Саня, оставленный в качестве старшего охраны, был непроницаем, но его напряжённая поза у окна и постоянные радиопереговоры на языке полунамёков говорили красноречивее любых слов. Что-то шло не по плану.
Иван звонил редко, его голос в трубке был сжат, отрывист. «Всё под контролем. Спи. Целую». И всё. Никаких подробностей. Ксюша почти не спала. Она сидела в гостиной, обняв колени, и смотрела на городские огни, пытаясь угадать, в какой точке этой тёмной паутины он сейчас. Её внутреннее спокойствие, обретённое на даче, трещало по швам, обнажая старый, знакомый страх — страх потери. Но теперь этот страх был в тысячу раз острее.
На третью ночь, под утро, её телефон замерцал. Незнакомый номер. Её сердце упало.
«Алло?»— её голос дрожал.
«Ксения?Это Лев, — прозвучал спокойный, но усталый голос Дока. — Не паникуй. Ваня жив. Но он ранен. Не критично. Мы везём его сейчас на дачу. Там безопаснее и тише. Собирай самые необходимые вещи. Саня привезёт тебя через час».
Мир сузился до точки. Ранен. Не критично. Эти слова бились в висках, как молотки. Она механически собрала сумку, её руки дрожали. Саня, мрачнее тучи, молча сопроводил её на подземную парковку к другому, неброскому внедорожнику. Дорога прошла в гулкой тишине.
На даче царила деятельность. Вместо обычной тишины — приглушённые голоса, шаги. Мария кипятила воду, её лицо было строгим. Док вышел из спальни Ивана, снимая окровавленные перчатки. Увидев Ксюшу, он вздохнул.
«Пулевое ранение в плечо.Сквозное, кость не задела, но потеря крови приличная. Сделал всё необходимое. Сейчас спит под действием обезболивающего и антибиотиков. Иди к нему. Твоё присутствие — лучшее лекарство».
Она осторожно вошла в спальню. Воздух пахнул антисептиком и железом. Иван лежал на кровати, бледный, с закрытыми глазами, его могучее тело казалось уязвимым под простынёй. На левом плече — грубая, свежая повязка. Рядом на столике стояли капельница и мониторы, мерцающие зелёным светом. Он был подключен к аппаратуре, и это зрелище било по ней сильнее, чем вид крови.
Она подошла, осторожно села на край кровати, взяла его здоровую руку в свои. Его пальцы были холодными. Она прижала его ладонь к своей щеке.
«Ваня,я здесь,» — прошептала она.
Его веки дрогнули, он с трудом открыл глаза. Взгляд был мутным, не сразу сфокусировался на ней. Потом узнал. Его губы попытались сложиться в подобие улыбки.
«Малыш...прости... напугал...» — каждое слово давалось ему с усилием.
«Молчи,— она легонько прижала палец к его губам. — Просто отдыхай. Я никуда не уйду».
Он кивнул, слабый, и снова закрыл глаза, но его пальцы слабо сжали её руку. Она так и сидела, держа его руку, пока он не погрузился в глубокий сон. Потом принесла стул и села рядом, не отпуская его.
Док заходил проверять, менял капельницу. «Он крепкий, как бык. Отойдёт быстро. Но ему нужен покой. И... — он посмотрел на Ксюшу, — ему нужна причина, чтобы отойти. Ты и есть эта причина. Он дрался как черт, Ксения. Выбирался. И всё время твердил одно: «Доберитесь до неё. Обезопасьте её». Ты для него сейчас — главный приоритет».
Она кивала, слёзы текли по её щекам, но она их не вытирала. Это были слёзы не только страха, но и гордости, и той всепоглощающей любви, которая теперь наполняла её целиком.
На следующий день Иван пришёл в себя уже более ясно. Температура была, он метался в бреду, иногда выкрикивая отрывочные команды или чьи-то имена. Она сидела рядом, обтирала его лицо и грудь прохладной тряпкой, шептала успокаивающие слова. Когда он бредил особенно сильно, она ложилась рядом, осторожно, чтобы не задеть его рану, и обнимала его, прижимаясь к его здоровому боку. «Я здесь, Ваня. Я с тобой. Ты в безопасности». И он, казалось, слышал её, успокаивался, его дыхание выравнивалось.
К вечеру второго дня жар спал. Он проснулся трезвым, хотя и ослабленным.
«Ты...всё ещё тут,» — сказал он, его хриплый голос был слабым.
«Куда же я денусь?»— она улыбнулась сквозь слёзы.
«Должна была сбежать.Увидев всё это, — он кивнул в сторону капельницы. — Нормальные люди так и делают».
«Я,кажется, перестала быть нормальной, когда полюбила тебя,» — ответила она просто.
Он закрыл глаза, и по его скуле скатилась скупая мужская слеза. Он быстро смахнул её здоровой рукой. «Дурачка...»
«Твоя дурачка,»— поправила она и поднесла к его губам чашку с водой.
Он пил маленькими глотками, его глаза не отрывались от её лица. «Что там... с делом?» — спросил он, уже возвращаясь к роли босса.
«Не сейчас.Сейчас ты — мой пациент. И пациенты слушаются врачей. А Док сказал — отдых и никаких разговоров о работе».
Уголок его губ дрогнул.«Командуешь?»
«Да.И привыкай. Пока ты не встанешь на ноги, здесь главная — я».
Он хмыкнул, слабо, но это был смех. «Боишься?» — спросил он вдруг.
«За тебя— всегда. Но не за нас. Потому что знаю — ты вернёшься. Ты всегда возвращаешься ко мне».
Он потянул её к себе, осторожно, и она прилегла рядом, положив голову ему на грудь, стараясь избегать раны. Он обнял её здоровой рукой, его губы коснулись её макушки.
«Ты сделала меня слабым,знаешь ли? — прошептал он. — Раньше я не боялся умирать. Сейчас... сейчас боюсь. Потому что не хочу оставлять тебя одну».
«Так не оставляй,— она приподнялась, чтобы посмотреть ему в глаза. — Борись. Выздоравливай. И больше не лезь под пули без крайней необходимости. Потому что твоя жизнь теперь принадлежит не только тебе. Она принадлежит и мне».
Он смотрел на неё, и в его глазах было изумление, будто он впервые видел её настоящую, не ту испуганную девочку, а сильную женщину, которая отстаивает своё право на его жизнь.
«Приказ,хозяйка?» — спросил он с лёгкой иронией, но в глазах не было насмешки.
«Приказ,— твёрдо сказала она. — Люби меня и живи. Это теперь твоя главная работа».
Он рассмеялся, коротко, и закашлялся от боли. Она испуганно поднялась, но он махнул здоровой рукой. «Всё в порядке. Просто... я никогда не думал, что кто-то сможет так со мной разговаривать. И что мне это... понравится».
Он поправлялся быстро, как предсказывал Док. Уже через неделю он мог сидеть, ходить по комнате. Ксюша стала его тенью, его опорой, его голосом разума, когда он, изнывая от безделья, пытался влезть в дела. Она прятала его телефон, читала ему вслух, заставляла смотреть глупые романтические комедии, над которыми он ворчал, но смотрел, потому что она была рядом, прижавшись к нему.
Однажды вечером, когда они сидели на террасе, он взял её руку и положил её себе на шею, на татуировку-сердце с рогами.
«Знаешь,я думаю стереть рога, — сказал он неожиданно. — Или добавить что-то... светлое. Крылья, может. Чтобы сердце не было таким... колючим».
Она посмотрела на него, понимая масштаб этого жеста. Он хотел изменить свою броню. Ради неё. Ради них.
«Оставь,как есть, — сказала она мягко. — Это часть тебя. Твоя история. А новую историю... мы напишем вместе. Чистыми страницами».
Он притянул её к себе и поцеловал, долгим, нежным поцелуем выздоравливающего человека, который наконец-то увидел свет в конце своего долгого, тёмного туннеля. И понял, что этот свет стоит того, чтобы жить. Чтобы меняться. Чтобы любить.