27. Территория нежности
Дача стала их настоящим убежищем. На этот раз они приехали без спешки, без тревоги. Мария встретила их как всегда сдержанно, но Ксюше теперь казалось, что в глазах домоправительницы мелькает что-то вроде одобрения. Иван скинул пиджак ещё на пороге, и эта простая деталь — его расслабленность здесь, в отличие от вечного напряжения в городе — говорила больше любых слов.
Первые дни они почти ничего не делали. Просто были. Он много спал, навёрстывая, видимо, годы недосыпа. Ксюша читала, гуляла по лесу с одним из охранников, всегда державшимся на почтительной дистанции, или просто сидела рядом с ним, когда он дремал на диване, его голова на её коленях. Она научилась понимать его сны — когда он спал спокойно, а когда его лицо искажалось, а тело напрягалось. Тогда она будила его тихим зовом: «Ваня, всё хорошо». Он просыпался мгновенно, глаза сначала дикие, настороженные, но, встретив её взгляд, смягчались. Он притягивал её к себе, прижимал лицо к её груди и затихал, словно её сердцебиение было заклинанием, отгоняющим кошмары.
Он стал учить её плавать в озере. Вода была ещё прохладной, но он, не обращая внимания, заходил по пояс и протягивал ей руки. «Не бойся, я же тут». И она не боялась. Его руки были надёжными. Он держал её на поверхности, объясняя движения, и когда она впервые проплыла несколько метров самостоятельно, он засмеялся — громко, искренне, и подхватил её на руки, кружа в воде. «Молодец, малыш! Видишь, ты можешь всё!»
Вечерами они сидели у камина. Он начал рассказывать ей больше. Не о крови и опасностях, а о том, каким был в детстве — драчливым, упрямым, вечно попадающим в переделки. О своей первой татуировке, сделанном иглой и тушью в подвале. Она слушала, впитывая каждое слово, и эти истории, пусть и грустные, делали его ближе, человечнее.
Однажды ночью он разбудил её. Не кошмаром. Он просто лежал и смотрел на неё в свете луны, струившейся в окно.
«Что случилось?»— прошептала она сонно.
«Ничего.Просто смотрю. Боюсь, что ты исчезнешь, — он прикоснулся к её щеке. — Что всё это сон. Что я проснусь в своей пустой квартире в Сити, и тебя не будет».
«Я никуда не денусь,»— уверенно сказала она.
«Обещаешь?»
«Обещаю».
Он перевернул её на спину и занялся любовью с такой сосредоточенной, почти болезненной нежностью, что слёзы навернулись ей на глаза. Он целовал каждый сантиметр её кожи, как бы запечатлевая её навсегда в своей памяти. А потом, уже под утро, когда они лежали, сплетясь, он сказал: «Я хочу сделать тебе татуировку».
Она вздрогнула. «Что?»
«Маленькую.Мою метку. Но не на шее, как у меня. Там, где только я буду видеть, — его рука легла ей на бедро, чуть ниже линии бикини. — Здесь. Крыло мотылька. Чтобы ты всегда носила часть меня с собой. Даже... даже если цепочки не будет».
Она задумалась. Татуировка. Навсегда. Его знак на её теле. Не как клеймо собственности, а как... обет. Символ связи, которую уже ничто не разорвёт.
«Да,— согласилась она. — Сделай».
На следующий день он привёз мастера — тихого, серьёзного мужчину с самыми стерильными инструментами. Процедуру делали прямо в гостиной. Иван сидел рядом, держа её за руку, его лицо было напряжённым, будто боль испытывал он. Когда мастер закончил, на её коже краснело изящное, стилизованное крыло мотылька, почти точная копия части его огромной татуировки, только меньше и нежнее. Иван выгнал мастера, сам обработал кожу, наложил защитную плёнку и прижал губы рядом с новым рисунком.
«Теперь ты точно моя навсегда, — прошептал он. — И я твой. Если захочешь, я тоже что-нибудь...»
«Нет,— она положила ладонь ему на грудь, на сердце с рогами. — У тебя и так слишком много шрамов. Пусть это будет твоим. А это — нашим».
Его лицо озарила та самая, редкая улыбка, которая делала его почти мальчишкой. «Нашим. Мне нравится это слово».
Он стал чаще выходить из дома без охраны, просто чтобы прогуляться с ней по лесу, показать ей свои тайные тропы, места, где он в детстве (здесь, на даче своих первых «благодетелей») строил шалаши. Он собирал для неё полевые цветы, неловко, огромными пальцами сплетая их в кривоватый венок, который водрузил ей на голову. «Королева мотылькового леса,» — объявил он, и они оба смеялись.
Но однажды вечером идиллию нарушил звонок. Не обычный, а тот, особый тон, который заставил Ивана мгновенно насторожиться. Он взял трубку, вышел на террасу. Ксюша, сидя в гостиной, слышала отрывки: «...самоуправство... не договаривались... границы». Его голос был холодным, резким, тем, каким она слышала его редко — голосом Ржевского, а не Вани.
Он вернулся, лицо было каменным, но, увидев её, попытался смягчиться. «Нужно ехать в город. На пару дней. Дело».
«Опасное?»
«Рутинное,— соврал он, но она знала его слишком хорошо. — Я оставлю тебе охрану. Ты будешь в безопасности».
«Я поеду с тобой,»— сказала она неожиданно для себя.
«Нет.Абсолютно нет,» — он покачал головой, и в его глазах вспыхнула знакомая сталь. — «Это не место для тебя».
«Я не буду мешать.Буду в квартире. Ждать. Но я не хочу быть здесь одна, когда ты... там».
Он смотрел на неё, и в его взгляде шла борьба. Инстинкт спрятать её, защитить от малейшего дуновения опасности боролся с пониманием, что её страх за него — это тоже часть их связи. И что, возможно, ей тоже нужно чувствовать, что она может быть рядом, даже если не может помочь.
«Хорошо,— неохотно согласился он. — Но только в квартире. И ты делаешь всё, что скажет Саня. Без обсуждений».
«Договорились».
Они вернулись в город ночью. Внедорожник мчался по пустынной трассе. Иван был молчалив, его мысли уже были там, в предстоящем «деле». Но его рука лежала на её колене, и он время от времени сжимал его, как будто черпая в её близости силы.
В квартире он быстро собрал необходимые вещи, переоделся в чёрную тактическую одежду, которая делала его ещё более грозным и чужим. Перед уходом он взял её лицо в ладони.
«Слушай Саню.Не выходи. Не подходи к окнам без необходимости. Я позвоню, когда смогу. — Он поцеловал её, долго и крепко. — Я люблю тебя. Помни об этом. Что бы ты ни услышала потом».
Это было первое прямое «люблю». Не «моя», не «малыш». А именно «люблю». И оно прозвучало не как признание, а как заклинание, как оберег. Она поняла — дело действительно опасное.
«Я тоже люблю тебя,— прошептала она. — Возвращайся. Возвращайся ко мне».
«Обязательно,— он твёрдо пообещал, коснулся пальцами её щеки и вышел, растворяясь в лифте.
Ксюша осталась одна в тишине роскошной квартиры. Но теперь она не была той перепуганной девочкой, какой была когда-то. Она была женщиной, которая любила и была любима самым опасным человеком в городе. И её место было здесь. Ждать. Верить. Быть тем светом, к которому он обязательно вернётся, потому что обещал. Потому что она стала его домом. А дом, как она теперь знала, — это то, за что человек, у которого его никогда не было, будет бороться до последнего вздоха.