Гарь III
Ни секунды не думая, он выдал:
– Я вспомнил, как все было. Вспомнил те месяцы, эмоции и захотелось все это вернуть.
– А дальше, что с ними делать, ты задумывался?
– Здесь не я решаю, – он хмыкнул и взлохматил свои немного отросшие волосы. – Ты главная. Если бы я решал, то мы бы уже поцеловались, переспали и не ели бы бургеры, сидя на лысой горе. Так что, твое слово.
С каждым его предложением, с каждым словом меня словно иголками протыкали. Не знаю почему, но казалось, что все его слова, это итоги неправильных действий. Итоги недосказанности. Итоги нерациональностей, которые мы с ним начали. Мне все труднее было сдерживать себя, чтобы не вскочить и не крикнуть что-то. Не важно что, просто хотелось заорать на него, чтобы все резко стало на свои места. И в самый последний момент своего самообладания, я резко выдала:
– Я уезжаю в субботу.
На мгновение даже показалось, что все вокруг застыло. Хотя внутри меня будто выстрел прогремел. Словно в замедленной сьемке Никита повернулся ко мне. На лице молниями изменялись эмоции. Вот злость в сведенных бровях и черной точке на радужке. Вот недоверие в приоткрытых губах. Вот ярость в игре желваков на лице.
– Ты что совсем свихнулась?! То есть ты врала мне?! – Повышенный тон сразу немного насторожил, а затем сработал будто пощечина. Да какое право он имел орать на меня?!
– Где ты тут ложь видишь, придурок?! – Я соскочила с покрывала, и чуть не свалилась, на небольшом возвышении. Благо вовремя ухватилась за дерево.
– Ты знала, что у нас мало времени, зачем было все начинать?
От такого вопроса я опешила и решила больше не сдерживать себя. Кровь прилила к голове, я зарычала и крикнула:
– Охренеть! То есть я виновата?! Это ТЕБЕ таблетка от бывшей нужна была, а не мне! Я свою функцию выполнила. Все! Досвидос. Свою жизнь я ломать не могу!
– Ах, то есть наши отношения тебе жизнь ломают?! – Он заматерился и ударил кулаками в землю.
– Никита, я два года о тебе думала. Два чертовых года! – Я чувствовала, как раскалённое железо по венам пустили. Как, из-за непонятной внутренней боли я начинаю кричать все больше и говорить все откровеннее. Кульминация. Никаких масок. Никаких сарказмов и иронии. Лишь правда. Откровение внутренней святыни. – Полтора года жила в переживаниях, что же сделала не так. А оказалось, что все правильно. Только ты меня мог изменить, спасибо! Но я не готова переживать это заново. Я даже не чувствую уже того, что было прежде. Как ни старалась. Я пыталась, честно пыталась довериться и отдаться ощущениям снова. Но каждый раз сама же себе пощечины давала. Ты словно проклятая точка невозврата.
Он молчал, а мне оставалось лишь отдышаться. С тяжелыми вдохами и выдохами я сходила с ума. Почему он молчит?! Почему он не говорит? Почему не предлагает какое-то решение?!
Новый поток холодного ветра попытался выбить из меня душу. На щеке замерла лишь одна слеза, но я быстро убрала ее. Не место. Не время. Никита отвернулся от меня и посмотрел на проклятый вид. И с этим всем, у меня что-то щелкнуло внутри.
– Я... просто не могу.
Схватив сумку и туфли, я пошла прочь.
От Никиты. От заката. От прошлого, которое внезапно стало настоящим. От всего этого дерьма, которое снова начинало накрывать. И от всех своих ошибок.
Быстро. Не помня себя, я взбежала на самый верх к Андреевской церкви и пошла дальше вдоль посольства Англии, которое однажды разделило Никиту и Карину, и на Михайловскую площадь.
Слезы не обжигали щеки, внутри ничего не болело. Внутри была просто плотно закрытая книга. И маленькие вырванные страницы. Страницы, исписанные текстом, который виден лишь в тени деревьев. Лишь в ажурных завитках наших судеб.
Вырванные листы из внутреннего дневника, который я всегда вела. Вырванные листы из собственных эмоций. Немного успокоив походку, я обула туфли и медленно, наплевав на всякую грацию, пошла к Крещатику.
А внутри лишь возникали осознания. Внутри лишь вертелась правда.
Я ведь сама себя обманывала. Каждый раз. За сарказмом, колкостями скрывала свой отказ от общения. Скрывала свое кладбище эмоций. Убив однажды, воскресить не удастся. Ведь мы не в волшебном мире живем, мы в реальности. Грубой. С той самой библиотекаршей. Убив эмоции, чтобы не переживать из-за воспоминаний о Никите, я задушила шанс на будущие чувства. С Никитой я постоянно убегала от искренности, ведь знала, что он не станет меня ждать, что он не будет моим «жили долго и счастливо». И он не сможет стереть ту ложь, которую уже давал. У нас было общее. Плохо лишь, что объединяли нас далеко не прекрасные чувства. Общая ложь – не лучшее начало отношений.
* * *
Я лениво скручивала вещи в рулончики, чтобы потом сложить это все в чемодан. Переезды научили, как нужно собираться. А еще научили прощаться. Научили осознавать, что люди приходят и уходят из твоей жизни и ничего не будет вечным. Я дала себе обещание развлечься в конце лета – я его исполнила.
Это было развлечение на двоих. Нужное и мне, и Никите.
Вчера ночью, когда я лежала в кровати и пыталась уснуть, меня не тревожили мысли о парне. Не прокручивались события на Лысой Горе. Напротив, внутри было странное спокойствие. И внезапно я поняла значение слов из Гэтсби.
Они просто дошли.
Когда ты к чему-то стремишься, долго, всем сердцем, всеми мыслями, то забываешься, что земля круглая. И легче всего сделать шаг назад, там будет твое стремление. Там будет решение. Вот только возвращать время вспять мы не можем, ведь «дефотосинтезацию» наша планета не переживет. И вот тут самое интересное. Мы так долго к чему-то стремимся, что в момент, когда можем достигнуть этого, осознаем, что все осталось за спиной. Что все уже пережилось и записалось в памяти. Не в нынешнем. А в прошлом.
– Ты на встречу вечером собираешься? – Мама обняла меня сзади и я ощутила то родное тепло, от которого не хочется уходить. Которое всегда хочется носить с собой. Которое так важно ощущать.
– С чего ты взяла. К кому мне еще ехать?
– Ох боже мой... Дочь, ты же моя. Ты думаешь я не знаю, что ты к этому своему, Никите ездишь?
Я замерла и резко развернулась к ней лицом.
– Как ты узнала?!
– Скрываться вы не умеете. Думаешь, когда в наушниках говорит мужской голос, то мне не ясно, кто это?
– Да это мог быть, кто угодно. Олег, например!
– Мог. Но ты только что сама себя сдала.
Я что есть силы треснула себя ладошкой по лбу и шикнула из-за того, что кольцо ударилось о бровь.
Мама хихикнула и вышла из комнаты. А потом крикнула из гостиной:
– Встреться. Что бы там ни было. Это последняя возможность перед отъездом.
Я хмыкнула и закусила губу. Как там говорили в «Москва слезам не верит»: «Ребенка не будет»? Ну так вот – встречи не будет.
* * *
– Даже никакую колкость не скажешь? – Он открыл дверцы пассажирского сидения и жестом пригласил меня присесть внутрь.
– На тебя никаких колкостей не хватит. – Я слабо улыбнулась и подошла к машине.
– Эту засчитано.
Уже в салоне, я чуть громче спросила, даже не смотря на него:
– Последний раз, по твоим правилам?
Никита закрыл дверь и, обойдя машину, присел на место водителя.
– Как пожелаешь.
Странная, немного горькая улыбка показалась на лице, и я как-то сразу отвернулась. Не хотелось видеть это выражение, которое уже показывает наши расходящиеся дороги. Поезда врезались, но их починили.
Никита погнал по ночным улицам почти сентябрьского Киева. Включил музыку на всю и открыл своё окно. Мы летели, нарушая добрый десяток правил, и мне было плевать. Знаешь ли ты, Никита, как мне было все равно сейчас? Никаких чувств, никаких переживаний, только тупое безразличие ко всему, ко всем и ожидание очередного переезда.
Только когда он потянулся к сигаретам и лихо вытащил одну, сразу зажав зубами, я резко выхватила её и разломала на три части, а затем выбросила через окно. Никита убавил музыку, видимо, ожидая объяснений, а я лишь кинула, чтобы за дорогой смотрел, а не на затяжки отвлекался.
Через двадцать минут такой дороги, мы вынырнули на почтовой площади, и вскоре парень припарковался.
После такой дороги с ветерком я немного замёрзла, и он накинул на мои плечи пиджак. Внезапно я поняла, что нас ждёт не просто разговор о моем переезде. Меня ждут новости веселее. Пиджак то не только мужиком пах, но и приторным сладким женским ароматом. Я усмехнулась, и мы побрели к набережной. В Днепре, как всегда, отражались звезды многоэтажек.
Я подошла к перилам и вцепилась в железные прутья, будто это только и держит меня сейчас на ногах. Глубоко вдохнув, я ощутила, как Никита встал рядом и оперся на те самые перила.
– Я не знал, что так выйдет. – Он с тревогой всмотрелся в мое лицо.
– Никто из нас не знал. – Спокойно пролепетала я. Мне казалось, что голос подхватил ночной ветер и спокойно понёс над рекой. Унося все мысли с собой.
– Ты догадывалась. Все время. Я ощущал это. – Он добавил какой-то странной обиды и даже немного злости. Хотя, неизвестно, была ли это злость на меня или на него самого, что не поверил своим чувствам.
– Нас распирал интерес. – С прежним спокойствием ответила я, и добавила, – мы хотели узнать, что будет. Мы узнали.
– И что, получается пришли к тому, откуда начали?
– А с чего мы начали?
Он задумался. А я лишь смотрела на водяную рябь. Мыслями была уже не в Киеве. Мыслями я упаковала чемоданы и выехала в новое приключение.
– Ты была права. На счёт таблетки... я и сам этого не осознавал.
– Я знаю. Все нормально. – Почему-то к горлу подступил ком и внутри блеснула легкая обида. Но я не смела обижаться. Человек, который не сказал, что уезжает в конце лета в Австрию, тоже в своём роде виновен.
– Жаль, что таблетка не может стать болезнью.
– Дело не в этом.
– А в чем же? – Он оперся на перила, подобно мне, и посмотрел на реку. Казалось, что мы как никогда близки друг другу. Когда открываешь правду, то не отдаляешься. Парадокс сейчас был в том, что мы рассказываем её чтобы удалиться.
– Таблетка становиться болезнью, которая называется зависимость, – я на секунду замерла и провела рукой в воздухе, как бы в поиске правильного слова. Но в итоге лишь махнула рукой и приглушенно продолжила, – но при условии, что она все ещё действует.
Наступила пауза, как всегда без неловкости. А затем глубокий выдох и уверенное, но тихое:
– Кать... я люблю её.
– Я знаю. – Улыбка сама собой возникла на лице, и я посмотрела на Никиту. – Потому ты не поцеловал меня. И потому мы не переспали. Ты любишь её. Все эти дни, ты любил, ты вспоминал, в моих капризах замечал её.
Опять молчание. И меня вдруг осенило. Слышала я уже эти слова, только они еще и не были сказаны.
– Хм... ты же переписал письмо для меня, чтобы вытащить, да?
– Это...
– Мне просто интересно. Винить тебя не за что. – Я дружески пнула его в плече. Как бы говоря, что пора показывать все свои карты. И он после ехидной усмешки таки раскололся.
– Мне нужно было это общение.
Я усмехнулась в ответ. Он сейчас отчего-то выглядел, как маленький мальчик. Растерян, обижен и только глубокая морщина на лбу напоминает о его возрасте.
– Поехали, герой любовник. Мне возвращаться нужно.
– Мы ведь только приехали.
– Меня ждут сумки собирать. А тебя разбирать.
Он цокнул и улыбнулся. Мы ещё прогулялись по набережной, говоря о лете. Говоря о нашем интересе. О нашей паре идеальных недель. А потом он отвёз меня домой.
Я смотрела на здания, которые сменяли друг друга и осознавала все больше, что стала его дочерью прошлого. Он создал эту дочь во мне. В жизни каждого был человек, который своей любовью создавал ребёнка прошлого. Он растаптывал все, разбивал сердце и в последующем создавал точки невозврата. Он создавал тебя для других. Не спрашивая, как хочешь ты. И делая так, как того хочет мир. Каждый становился воспитанником будущих надежд, которые так маняще открывают свои объятья, но остаются детьми прошлого, которое при каждом удобном случае ставит на повтор все эти события. Ставит на повтор то, что сделало нас такими, какими мы есть.
Выходя из машины, я отдала ему пиджак, и он проводил меня к подъезду.
– Я ещё напишу, всезнайка.
– Я не отвечу.
– А если в кумовья позову? – Он расплылся в улыбке, а я закатила глаза.
– Не смеши свои копыта.
– Это намёк, что я козел?
– Как знать.
Я улыбнулась и нырнула в темноту подъезда. Слышно было, как долго не закрываются двери. Нас разделял лишь стук моих каблуков, который эхом расползался вокруг. Но оказалось, что теперь нас разделила целая вселенная.
Конец