Пепел.

   Я болела еще неделю, может, каплю больше. Температура первое время не падала вообще и теперь мне было плохо не только морально, но и физически. Маме я так ничего и не рассказала, я не могла.

   Но знала, что очень хочу рассказать кому-то, почему я его бросила. Даже если это было глупо.

   Всю неделю я пролежала в кровати, и если раньше я в какой-то степени радовалась болезни, ведь теперь не надо идти в школу, то сейчас никакой радости у меня не было. А еще всю, всю болезнь спала тоже в рубашке Нугзара. Забрала ее себе, но так и не вернула. И не знала, стоит ли...

   Пока не могла это сделать, мне нужна была эта рубашка. Это, наверное, было единственное, что хоть капельку грело душу. Я не могла сейчас это отдать. Возможно, я никогда бы не смогла.

   Через неделю я выздоровела, но понимала, что не хочу идти в школу. Я хотела дальше лежать и лежать, что бы меня не трогали. Я могла просто лежать часами напролёт.

   Единственное, что меня вывело в школу, это мамина фраза.

   «Все, что нас не убивает — делает нас сильнее».

   Что странно, это дало мне хоть маленькую мотивацию. И хотя я чувствовала себя отвратительно, в школу пошла. Если что, скажу, что там плохо и останусь дома. Но сейчас попробую заново. Не буду страдать так, как хочет этот человек.

   Я собралась в школу, взяла какие-то учебники, не все, теперь мне уже было на них без разницы, а потом вышла из дома.

   Дошла до школы в абсолютной тишине. Молча. Но я и не хотела с кем-то разговаривать, что сейчас, что вообще. Хотя, думаю, Аня вытащит меня, это уж точно... Да и Саша тоже, возможно...

   Саша была крутым человеком. Она рассказала всю ситуацию мне за неделю. Приходила ко мне в гости — маме она понравилась — принесла всякие фрукты, поддерживала, а потом рассказала, как поссорилась с братом из-за своего очень плохого бывшего. Он запрещал ей все, в общем, это были абьюзивные отношения. А потом она сбежала от него, познакомилась со своим новым молодым человеком — Лешей и теперь жила у него. Рассказала, как из нежной девочки, которая всего боялась, превратилась в смелую и счастливую.

   А я изменила себя не так. Я стала более холодной, может, даже смелой, но несчастной. И я не знала, как вернуть это счастье.

   Еще у меня были подозрения. Я думала, что Саша может быть его сестрой. Я точно так думала. И мне становилось не по себе от этого. Что, если Саша узнает? Что, если это все подтвердиться? Будет ли она меня поддерживать, если это все окажется правдой? Что будет?

   И у меня были очень смутные чувства к ней. Я не знала. Ничего.

   Я пришла в школу, переодела обувь и подошла к классу. Тихо, незаметно и без своей яркости. Нугзара не было, хотя я искала его глазами везде. И надеялась хотя бы увидеться. Но знала, что, если увижу — станет еще больнее.

   Через пару минут ко мне сразу подошла Аня и заобнимала меня. Она знала, что мы расстались. Знала, что я его бросила. Но не знала, почему. Я хотела рассказать уже в скором времени, потому что ей точно верила. Знала, что она будет молчать, если узнает. По крайней мере, надеялась.

   Она не совсем понимала, как я бросила его и плачу. Но я просто сказала, что соберусь и расскажу. Как только у меня появятся силы.

   Анька попыталась вывести меня на диалог, но я не смогла. Просто кивала и смотрела в пол. Пока нас не пригласили в класс.

   Я уселась за парту, не хотя, достала какой-то учебник и ручку с тетрадью, вовсе с безразличием. Я больше не хотела что-то учить, зубрить и относится к школе так, будто она что-то великое. Никакой красный аттестат я тоже больше не хотела. Зачем?

   Урок проходил скучно. Это была учительница биологии, а у нее всегда были только нудные лекции, на которых можно было спать. А потом в дверь постучали.

   — Гибадуллин, опять опаздываешь? — Насупилась Ярослава Олеговна, ставя руки на бока.

   — Извините, — Я закрыла глаза и вздохнула, боковым зрением глядя на то, как он садится куда-то недалеко от меня. До конца урока, да что уж там, до конца дня, я пыталась быть незаметной. Что бы меня не видели.

   А на последнем уроке почувствовала себя плохо и убежала в туалет. Оказывается, мужской.

   — Эй, ты что тут делаешь? — Услышала я от какого-то незнакомого парня, когда стояла у стены, оттягивая волосы руками. Так становилось легче.

   — В смысле? — Не поняла я и нахмурилась, попытаясь сделать более-менее нормальный вид.

   — Это мужской туалет, — Утвердил он как можно спокойно, а я осмотрелась. Плитка стен правда синяя. У девочек розовая. Как я это не заметила?

   — О, боже мой, — Я стукнула себя по лбу, мигом подняла рюкзак с пола, извинилась перед тем парнем и вылетела от туда пулей.

   Что со мной происходит, черт возьми?

   Я вышла со школы и выдохнула. Выдержала этот день. Хотя бы так. Это было сложно. А по пути снова увидела этого ужасного человека.

   Милана подошла ко мне, опять с дерзким видом.

   — Эй, Лазарева, — Окликнула она меня и подошла с улыбкой. — А ты молодец, — Оглядела она меня оценивающе, а я нахмурилась. — Я думала, ты не выполнишь условие, — И опять усмехнулась.

   — Да пошла ты к черту, — Нахмурилась я зловеще и пошла дальше. Видеть ее не хочу.

   — Ц-ц-ц, — Поцокала она языком. — А я бы так словами не разбрасывалась, я же могу и не выполнить условие, — И улыбнулась. А я так закипела злостью. Да какое она вообще право имеет распоряжаться нашими отношениями?! Какое?

   Я так кипела, что чуть ли не взорвалась. И мне все больше хотелось с кем-то поделиться этим. Что бы кто-то понял меня. И точно знала, что, наверное, Аня это сегодня узнает.

   — Липова, что бы ты в аду горела, вместе со своими связями. А я не по жалею, и подкину тебе дров в котёл, — Прошипела я со злостью и ушла, не дожидаясь ее ответа. Только средний палец ей показала. Я больше не хотела ее слушать.

   Я позвонила Ане, уже не такая смелая, как была, а она сразу ответила.

   — Да, Натусик? — Подняла она трубку улыбчиво.

   — Ань, ты не хочешь погулять? Сейчас. — Я даже форму не хотела переодевать, хотела прямо сейчас погулять. Развеяться. Уйти. Забыться.

   Мы договорились встретиться и Аня догнала меня, ведь я ушла недалеко от школы. Поговорили пару минут и заговорила я. Сказала, что сейчас все расскажу. И рассказала.

* * *

   Я шла домой, после школы, когда это случилось. Переписывалась с Нугзи и с радостью слушала то, как меня любят. Он мне часто говорил такое и я это очень любила. Не меньше, чем его самого.

   — Эй, Новенькая, — Перебил голос прослушивание того, как именно меня любят и я повернулась. Милана.

   — Львёнок, подожди немножко, я перезвоню, хорошо? — Насторожилась я, убирая трубку телефона от уха.

   — Хорошо, Натуль, — Я улыбнулась прозвищу и сбросила трубку.

   — Чего тебе?

   — Лазарева, а тебе разве изначально не говорили, что бы ты не подходила ко Льву? — Нахмурилась она, а я вскинула брови. Вообще-то, Полина уже забрала свои слова назад и извинилась — чему я очень рада. Мне правда стало легче после этого. В голову сразу упали те слова «Милана готовит для тебя кое-что страшное».

   — А тебе ли не плевать? — Рявкнула я, гордо. Жаль, что уже через несколько минут эта гордость пропадет.

   — Как раз-таки нет. Бросай его по хорошему или мы начнём по плохому. Можем прямо сейчас начать, — И язвительно улыбнулась, блестнув глазами.

   — Липова, я твои дурные идеи выполнять не собираюсь, — Насупилась я и сложила руки на груди. Она что, совсем свихнулась? Может, у нее крыша поехала?

   — Значит, по плохому, — И улыбнулась, протягивая мне в руки какой-то конверт. — В конверте вся информация о тебе, о твоей семье и Льва. Щелчок пальцев и твоя семья мертва. Щелчок пальцев и твоего любимого уже нет в живых, — Она язвительно улыбнулась, но серьезно.

   А у меня в этот момент заколотилось сердце. Так сильно, что я думала, выпрыгнет. Я открыла конверт и разглядела все по быстрому, дрожащими руками. Там было много фотографий. Таких, что нельзя было просто сфоткать на улице, они были дома, у меня и у Львёнка. Нужно следить, что бы так сфотографировать.

   А я еще парочка бумаг, где и вправду было много информации, как обо мне, так и о Львенке. И той, что даже личная. Я посмотрела на нее хмуро и настороженно, бегая глазами по лицу. Нет же, твою мать. Нет. Так нельзя. Я не могу его бросить. Я не буду! Это все подстроено или еще что-то, не может быть такого!

   — Это шутка, да? Смешно получилось, — Я улыбнулась, не осознавая слов. Я не верила. До последнего не верила и думала, что это просто глупая шутка. «Пранк».

   — Ты совсем идиотка? — Насупилась Милана, а посмотрела на нее без надежды. — Мне с тобой шутки шутить не к чему.

   — Зачем?... — Шепнула я, но постаралась привести себя в порядок. — Зачем? — У меня горело все. Я не осознавала. Не знала, за какую эмоцию взяться.

   — Потому что я люблю его, дурочка. И уже через недельку он тоже меня полюбит, — И улыбнулась.

   «Ему будет больно».

   «Он не сможет ее полюбить».

   Внутренняя я боролась между собой. Меня мотало из стороны в сторону. Я пыталась найти выход. Что бы избежать это. Пыталась, думала, долго думала, просто молча стояла и думала. Но ничего. Я не знаю, что мне делать. Полиция? А что она мне даст? Я им к черту не нужна.

   Бросать? Как я могу это вообще сделать? Как я ему это скажу, а? Каким образом? Как я буду смотреть ему в глаза, черт возьми?

   Не бросать? А как? Чему вообще верить? Фоткам этим верить или нет? Но они же есть! Их не сделали, не нарисовали, такое правда было! А информация? Вот и верь теперь. Поэтому не бросить я тоже не могу.

   Что мне делать?

    — Поэтому выбирай, мертвый у тебя будет любимый или живой, — Как стерва улыбнулась она, прокручивая прядь волос на пальце. — Выбор за тобой... — Продолжила она улыбаясь. — Ясно?

   — Ясно. — И я удалилась. Ушла за стенку дома и облокотилась на нее. Стояла. Долго стояла и смотрела вдаль. Больше не яркая, не счастливая, никакая. Пустая. Без души, без сердца, что горело огнём от любви. Только теперь оно горело от боли.

   А потом рыдала, рыдала, рыдала... Очень долго рыдала. Потом еще Милана приставала ко мне с выбором, еще и условие поставила, что бы до завтра все сделала.

* * *

   Я вернулась домой, потому что на улице начала реветь. Не сдержалась. Рассказывала Ане, а она глядела на меня с полным шоком. Не верила, думала, я шучу.

   А потом я поняла, что уже не могу держать слезы и, будто все хорошо, сказала Ане, что меня мама просит придти домой. А сама убежала и плакала. Опять. Я просто не могла совладать с собой, мне было очень нехорошо.

   То чувство, когда ты понимаешь, что потерял человека. Не на время, нет, а навсегда. Ты больше никогда не сможешь почувствовать вкус его губ, нежные объятия, моменты, что провёл с ним. Ты его потерял навсегда и больше уже не вернёшь.

   И когда ты это осознаешь — не веришь. А от этого становится еще хуже, еще больнее. От того, что все. От того, что это конец. И никакого начала больше не будет. Никогда.

   Я шла домой, думая об этом. Всеми силами пыталась вытереть слезы с глаз, но вместо этого только оставались размытые дорожки. Размытые дорожки слез.

   Потом остановилась у подъезда, пытаясь отдышаться и стояла там минут двадцать, пытаясь не плакать и убрать красноту с лица. Вроде, прошло и я сразу зашла туда. Зашла в лифт и поднялась на свой этаж, а там и попала в квартиру.

   Мама сразу налетела на меня, обняла, проверила, все ли хорошо. — А Валентина Семёновна тут? — Она все еще жила тут. И моя новая Наташа как можно быстрее хотела высказать ей все в лицо. Конечно, если будет подходящий момент.

   — Ага. Дима татуировку новую сделал, она ему мозг пилит.

   — Правда? — Я искренне обрадовалась и заинтересовалась.

   — Ага, — И улыбнулась мне. А я почесала плечо, как раз там, где была моя татуировка. Блин!

   — Что, еще одна? — Реакция мамы меня удивила конкретно. Она не возмущалась, не кричала, ничего. Она улыбнулась и оценила. За что я ей была ужасно благодарна.

   Мы ушли на кухню, где все сидели и я сразу обняла Диму — за это время наши отношения стали еще лучше и намного. Мы были прямо как настоящие отец и дочь — мы нашли друг друга.

   Дима о моей тату знал, я ему рассказывала, но маме пока боялись. А теперь рассказала и на зло натянула на себя топик, что бы не закрывать предплечье.

  Потом снова ушла в комнату.

   «Что бы не чувствовать ничего — я притворюсь статуей гипсовой,
   Люди, прошу лишь одного — похороните меня за плинтусом».