Пепел.

   Я лежала так минут двадцать. Переслушивала каждое голосовое. Каждое, которое он мне прислал. Потом подумала о том, что мне надо его заблокировать и даже попыталась это сделать, но не смогла. Я посидела над кнопкой минут десять, постаралась нажать на «заблокировать», но не смогла. Я только разревелась еще больше, от всей души и боли. Мне еще никогда не было так плохо.

   Потом у меня вовсе началась паника. Я начала тяжело дышать, закашлялась, даже начала задыхаться. У меня все трясло, и руки, и ноги — все тело. Потом подумала, что сил на удалить переписку у меня хватит. Но ошибалась. Из-за паники я не нашла кнопки «удалить переписку». Судьба ли это?

   А когда я успокоилась, продолжила лежать, теперь уже на боку и глядя в стену, а не в потолок. Я опять просто лежала, без слез, истерик, эмоций. Это все было внутри, и хотя я хотела это выпустить — не могла.

   Ко мне пришёл Дима — этому я не была рада. Он зашел тихонько, перед этим постучавшись, а я мигом потрясла руками над лицом и села на кровать, будто у меня все нормально. У меня все в порядке. Я в порядке.

   — Ташка, как у тебя сегодня день прошёл? — Спросил он с беспокойством и я сразу поняла, что он что-то знает.

   — Да нормально, — Ответила я, будто ничего не понимаю. Будто.

   — Мама сказала, ты какая-то сама не своя была...

   — Да нет, Дим, все хорошо, просто устала. — Со мной все хорошо.

   — Точно?

   — Да, точно, точно. Ты не обидишься, если я пойду спать? — Я прижимала к себе коленки, обхватывая их ногами.

   — Ой, да, конечно, иди. Сладких снов, Котёнок, — И встал с кровати, уходя к проходу. Сил на ответить взаимно не было и я просто кивнула, через силу улыбнувшись. А потом он мне опять позвонил.

   Я буквально уговаривала себя не отвечать. Я лежала и смотрела на эти две чертовы кнопки — ответить или скинуть. Я лежала и молила себя, через силу, молила не ответить. Но сорвалась.

   Ответила просто, что бы услышать голос. На секунду. И скинуть. Навсегда. Сделать вид, что случайно взяла или еще что-то.

   Я встала с дивана, не знаю, зачем, прижалась к стене, так же прижимая телефон к уху и ответила. Замерла. Я вообще не дышала, не единого звука не издала и просто смотрела в стену, слушая. А потом поняла, что сделала себе только больнее.

   — Ало, — Услышала я довольно хриплый голос и мне стало так больно, что я захотела закричать, но вовремя закрыла рот рукой, со всей силы, даже не пискнув. Нельзя.

   — Наташ, давай поговорим, пожалуйста, объясни мне, — Я зажмурилась, чувствуя, что слёзы начинают капать сильнее. Другую руку так и держала на губах.

   — Наташ? — Я зажмурилась, мотая головой, лишь бы не всхлипнуть. — Ало? — У меня как-будто все остановилось. Все замедлилось. В ушах сильно зазвенело и я на секунду подумала, что сейчас потеряю сознание. Но я успела ухватиться за стену и всё-таки удержалась.

   И я на секунду подумала, что это пора заканчивать. Подумала, что так нельзя. Что мне плевать на то, что мне сказала Милана, я сейчас все ему расскажу, мы помиримся, я проревусь ему о том, как сильно мне было больно и мы решим все проблемы вместе. Мы вместе.

   Я уже хотела подать голос, даже успела сказать: — Ало, Нугза... — Но услышала гудки. Я не успела. Я не успела ему сказать. И тогда вдруг поняла, что это слишком быстрое решение. Так нельзя. Что мы сделаем? Как мы это решим? Никак.

   Я вздохнула, чувствуя, что меня опять всю трясёт, а потом подошла к окну и занавесила шторы, что бы он не видел меня. Что бы ему не было еще больнее. И разнавешивать я их больше никогда не хотела. Наверное...

   Я подошла к зеркалу, включила его подсветку и глянула на себя. Я такая жалкая. Поморщилась на себя и даже ударила по щеке без жалости. Не знаю, зачем.

   Глянула на свои волосы и причесала их. Я их часто причесывала, а Нугзара это порой смешило. Я улыбнулась, вспоминая то, как он смеялся на это. А потом вспомнила, что больше его улыбку не увижу. Может, увижу, но она будет не ко мне.

   Я поставила расческу в баночку и увидела в ней ножницы. Я взяла их, и моя рука инстинктивно задрожала. Не хотела делать это, но внутри что-то окончательно сломалось, и мне было необходимо это сделать.

   Я взяла прядь волос у лица и медленно, очень медленно, поднесла к ней ножницы. Мне казалось, что я вижу каждую волосинку, каждую ее жизнь, каждое ее движение. Я закрыла глаза, глубоко вдохнула и резко сделала движение.

   Ножницы отрезали прядь, и она упала на пол. Я отступила на шаг, глядя на отрезанные волосы, и еще раз вдохнула.

   Я отрезала еще одну прядь, затем еще одну. Каждое движение ножниц было болезненным, но мне необходимо было продолжать. Я должна была это сделать.

   Не могла остановить себя. Я отрезала все волосы, пока не осталась с короткой стрижкой. До плеч, даже чуточку меньше. Я посмотрела на себя в зеркало, и мне показалось, что я вижу совсем другого человека. Это не я. Я не могу быть такой.

   Я не знала, как я буду жить дальше. Не знала, что будет дальше. Но я знала, что мне нужно будет изменить что-то, чтобы перестать быть той, кем я была. Я другая Наташа. Другая. Наташа.

   На удивление, я отрезала все даже неплохо. Это было не сильно криво, даже ничего. Но мне не нравилось. Я не хотела себя видеть. Перестала себе нравится. Если раньше я говорила себе «я себя люблю», когда подходила к зеркалу, сейчас твердила только «я себя ненавижу».

   Я выключила подсветку зеркала, убрала с пола волосы и просто безжалостно выкинула их в мусорный бак, что стоял под столом. А потом упала на кровать, прижала к себе гуся, размером больше, чем сама я — мне его Нугзар подарил — и закрыла глаза, укрываясь одеялом как можно больше. Мне было очень холодно, может быть, у меня была температура.

   Еще позже я вовсе осознала, что учусь. И почувствовала себя максимальной дурой, потому что должна была учиться.

   «У женщины в волосах течёт кровь. Это вены. Я изрезала себе вены»

* * *

   Гибадуллин прижался к стене подъезда. Она его бросила. Поспорила. Бросила. Не любит.

   «Я тебя не люблю».

   «Я на тебя поспорила».

   «Нам надо расстаться».

   Все это неслось в голове по сотни раз. Он тяжело дышал, поднимая голову вверх. Не мог справиться с чувствами. А на улице уже лил ливень, хотя он его не волновал. Совсем.

   Он стоял там долго, просто смотрел вперёд, пытаясь справиться с чувствами. В какую-то секунду он даже не смог — развернулся и со всей мочи ударил по двери подъезда. От туда выходила беременная женщина с коляской и вышла она как раз в момент удара. Испугалась.

   — Извините, — Произнес он, отворачиваясь, что бы она не увидела его эмоций.

   — Ничего, — Ответила та нежным голоском и, кажется, остановилась.

   — А у вас все хорошо?

   Он повернулся к ней и глянул. Девушка была совсем молодая, со светлыми волосами и вся розовенькая. Розовая кофта, розовые штаны, ботинки, коляска розовая — все розовое.

   — Да, все... Все нормально, спасибо, — И сунув руки в карманы, ушёл. Пошёл к своему подъезду. К черту эту школу, есть проблемы поважнее.

   Он пришёл домой и на него сразу накинулись коты, хотя, потом поняли, что хозяин не в духе и убежали. Он сел на кровать у себя в спальне и поставил локти на колени. А на руки положил голову и вздохнул.

   — Черт возьми... — Влюбился первый над в жизни, по настоящему и вот. Поспорила. Кинула. Бросила.

   Но он до конца не верил. Или не хотел верить. Не мог понять, как она могла так поступить? Его искренняя девочка?

   Настоящая, не фальшивая, как все. Светлая. Это неслось в голове и не складывалось в один пазл. Это все очень неправдиво.

   Он сидел на диване, вообще не понимая, как так произошло. Не веря. Он не верил, что она его бросила. Думал, что сейчас она вернётся, скажет, что пошутила и будет опять целовать, как раньше.

   Гибадуллин притронулся к губам, ее вкус губ все еще ощущался на губах. Манговый, как обычно. И его любимый.

   Потом в душе прошлась какая-то пустота, неприятная, больная, мерзкая. Потом и дыхание стало прерывистым. Стало нехорошо, но он продолжал так сидеть.

   — Твою мать, да почему! — Рявкнул он, и опять подложил руки под голову редким движением. Злость резко закипела в венах и он несколько ударил рукой диван от всех этих эмоций.

   Гибадуллин откинулся на спинку дивана, закрывая лицо руками и стал смотреть в потолок. Без эмоций. 

   Он до вечера так сидел, не заходил в сеть, никуда. Только ей звонил. Звонил, звонил, звонил... Раз сто, двести, может, и триста. И слышал только гудки, гудки, гудки... Долбанные гудки. Ничего другого.

   «Абонент времени недоступен, перезвоните позже...»

   Она не отвечала совсем, совсем, и он тогда осознал, что не нужен ей, наверное...

   «Да, наверное, она правда тебя не любит».

   Мысли путались. Может, пойти к ней домой, поговорить? Да что там разговаривать, черт возьми, все уже ясно. И мысли туда-сюда менялись. Сходить и узнать. Сидеть и молчать. Молчать.

   Он выбрал второй вариант и сидел молча. Весь день тупил. Ничего не хотел делать, совсем. И каждые десять минут менял дела. Смотреть тупые программы на телевизоре. Думать о ней. Бить грушу. Смотреть тупые программы на телевизоре. Думать о ней...

   И так весь день. А к вечеру он не сдержался и на последок позвонил. Поставил себе условие — три попытки, не больше. Не ответит с третьего раза — больше никогда не позвонит.

   И она ответила. Не с первого раза, со второго. Когда Гибадуллин уже не надеялся. Но там или она молчала, или связь оборвалась. В трубке ничего не было слышно. Один раз он только шорох услышал и все. Весь звонок говорил сам. Уговаривал, лишь бы поговорить, но ноль реакции. Ни-че-го.

   Он сбросил трубку так же молча, как молчала она на связи. И не сдержался — кинул эту «железку» в стену, со всей силы. Защитное стекло с дребезгом раскололось и развалилось на осколки. Прямо, как его сердце. На осколки.

* * *

   На утро я не чувствовала себя лучше. Спросонья, правда, полезла за телефоном, что бы уже послушать его сообщение. У нас появилась традиция — каждое утро он записывал мне голосовое сообщение с какими-то приятными сообщениями и так мне всерьёз было легче просыпаться. А потом вспомнила, что больше оно мне не придёт. И его правда не было.

   Я уже чувствовала слабость во всем теле, понимала, что не хочу вставать, не хочу есть, не хочу ничего. Я даже лежать, смотря в стену не хочу. Я не знала, куда себя можно деть. Это было до изнеможения.

   Но я через силу встала с кровати и не переодеваясь ни во что, ушла на кухню, перед этим умывшись. Мне надо убрать этот ужас с лица. Эту грязь. Ту, старую Наташу. Той больше нет. Она умерла. Разбилась. Насмерть.

   Теперь есть только новая. Другая. Ее противоположность. Наверное. По крайней мере, я хотела так думать.

   Я ушла на кухню и там уже стояла мама. Есть мне не хотелось, по правде. — Доброе утро, — Произнесла я с каким-то холодом, но точно знала, что не хотела говорить именно так. Я хотела нежно.

   — Доброе, Ташулик, я тебе блинчики с шоколадом приготовила, садись кушать, — Я поморщилась. Не хочу есть.

   — Мамуль, спасибо большое, но я попозже, ладно? — И чмокнула ее в щёку, пока она наконец повернулась ко мне.

   — Боже мой, Ташка... — Она удивлённо глянула на мои волосы, а я улыбнулась. Через силу. — Ты с ума у меня сошла? — Она прикрыла рот ладонью, трогая перед моих волос. — Хоть бы сказала, к парикмахеру бы сходили...

   — Мам, ну мне так нравится, правда, — Я вздохнула, опуская плечи. — Не обижаешься? — Она пару минут рассматривала меня  везде смотрела, каждую частичку, но потом мигом собралась.

   — Конечно, нет, доченька, — И улыбнулась, поцеловав меня в лоб.

— Как ты в школу и без завтрака? Ты же совсем без сил будешь? — Нахмурилась она. Блин.

   — А, в школу? — Опомнилась я. — Да, точно, в школу... — Я чувствовала себя реально глупой, но смыслить не могла. Не знаю, что со мной было.

   — Наташ, что с тобой? — Приговорила мама и огляделась.

   — Со мной все хорошо, мам, честно, — Я не смогла заставить себя съесть блины, но заставила выпить полстакана кефира, больше я не могла, но понимала, что надо. Радовало, что я это понимала.

   — Может, случилось у тебя что-то, ну? Расскажи, я тебя всегда поддержу, ты же знаешь, Таш...

   — Мам, — Я повернулась к ней с серьезным видом. — Со мной все нормально, ты что-то придумываешь, — Убедила его я, поглаживая по плечам. — Честно, — Добавила я.

   — Ладно, — Ответила она недоверчиво, но я заставила ее поверить. — Но в школе сходишь в столовую! — Я не хотела туда. Я знала, что он будет там. Мой любимый. Мой. И Милана. Тот человек, которого я ненавижу. За все то, что она сделала. Даже если все, что она мне сказала, очень глупо.

   Не хочу в школу. Но меня и вчера там не было... Единственное, что я хотела — лечь в кровать, укутаться пледом и одеялом, и спать. Просто спать. Мне нужен был отдых.

   — Мам, — Проговорила я, уходя. — Можно я дома останусь? Мне очень холодно и начинает болеть горло, — Добавила я устало и по правде чувствовала себя так. Только плюс к этому у меня еще и болело все тело, дрожало, да и вовсе я чувствовала себя убито.

   — Ты не заболеваешь? — Она подошла ко мне и потрогала лоб. — Поэтому такая? — Я кивнула. — Вроде недавно болела... Наверное, еще не до конца выздоровела, — Она приложила губы к моему лбу и пожала плечами. — Иди полежи, если станет еще хуже, скажи мне, я сразу дам тебе таблетку. Пока что ты не горячая. — Я молча кивнула и ушла в комнату.

   Собрала всевозможные игрушки к себе на кровать — просто хотела, что бы мне было теплее и самое главное — взяла одну игрушку медведя. У него светился живот и он дышал. Это была живая игрушка. Мне подарил ее Нугзар, в тот период, когда я часто просыпалась от жутких кошмаров. У меня постоянно была паника по ночам,  он видел это собственными глазами. Бывало пару случаев, когда я просыпалась у себя в комнате и приходила к нему, потому что было жутко страшно. Не знаю, что это было, но, когда я к нему приходила — мне становилось легче.

   И тогда он подарил мне такую игрушку, это грело душу.

* * *

  Я лежала у Нугзара на кровати с новым подарочком. Это была игрушка в виде медведя. Живая игрушка, у которой поднимался и опускался животик — она дышала. Живая.

   Я уже собиралась спать, сегодня ночевала у него и очень радовалась этому.

   — Нугзи-и, — Крикнула я, пока он мыл голову.

   — Сейчас приду, Малая, — Прокричал он мне в ответ и пришёл спустя минуты три. — Что такое? — И присел на корточки перед диваном, где лежала я.

   — А что это за кнопочка? — Я указала на кнопку сзади медведя и уже хотела нажать на нее, как он меня остановил.

   — Нет, стой! — Я вскинула брови, чуть расстроенно. — Вот, когда тебе будет прям сильно грустно, нажми, сейчас не надо. — Я с любопытством глянула на него, но ответом был лишь поцелуй в губы.

* * *

   Я вспомнила про эту кнопку сразу же после того, как взяла этого медведя. И подумала, что сейчас самый подходящий момент.

   Я улеглась на кровать, на все свои мягкие игрушки, укуталась одеялом, как можно сильнее и с интересом нажала на ту кнопку.

   Через секунду на мое же удивление заиграла запись, прямо стала издавать звуки. Какое-то время были слышны помехи, и я подумала, что что-то сломалось, но через секунду я услышала голос.

   — Так, это плановые помехи, потому что эту дурацкая штука глючит, как ненормальная, — Я улыбнулась и даже не поняла, как это получилось. Улыбнулась, потому что услышала его голос. — Так вот. А я не понял, а почему ты грустишь, а? Лазарева Наталья, что вы скажете в свое оправдание? — Я сначала замерла, но смотрела с серьезным видом.

   Если бы смотрела это до того, как бросила его — хотя вообще не хотела этого — то улыбалась бы во весь рот. Но сейчас я не могла улыбаться. Я просто замерла и слушала, пытаясь удержать слезы. А глаза у меня уже были стеклянными.

   — Так, я тут подумал, что Валентина Семёновна может услышать эту запись через медведя и что-то предъявит тебе, поэтому я буду говорить шёпотом. Это ради твоей же безопасности!

   «Гибадуллин, ты даже это продумал...».

   Далее голос сменился на шёпотом, но слышно было хорошо.

   — Так вот, это что такое, а? Нормально, нет? — Услышала я и поняла, что слезы сами потекли по моим щекам. — Ну ка, быстро давай светлей. Моя девочка не должна грустить, — Я улыбалась, плача. Я и плакала и ревела — не могла совладать с эмоциями. — И вообще, принцессы не плачут, поняла? — Я всхлипнула, но пыталась улыбаться. Как он говорил.

   — А я тебя люблю, ты знаешь? — Я точно знала, что он улыбался. — И вообще, я не понимаю, как ты раньше без меня жила, а? — Проговорил он, шутя, а я замотала головой, отказываясь верить в последние события. Он немного помолчал, и я услышала, как он тяжело вздохнул. — Я тебя очень сильно люблю, ты это знай. И не дай бог, чтобы ты еще когда-нибудь грустила. Ты должна быть самой счастливой девушкой на свете, и это я тебе обещаю. Я буду всегда рядом, всегда буду тебя любить и защищать. Ты для меня — всё, запомни. Что бы не случилось, я всегда рядом. И не забудь, что принцессы не грустят и не плачут! Все, люблю тебя, — Я уже подумала, что запись на этом закончиться, но спустя несколько секунд услышала кое-что недовольное:

   — Да как тебя включить, безмозглая ты штуковина! — Я захихикала, утыкаясь в игрушку. — Выключись, я тебе говорю! — Приказал он железным тоном. — Надеюсь, ты это не услышала и это не записалось. Но перезаписывать в семнадцатый раз я не хочу! — Еще минуту были какие-то шорохи и молчание, а потом было лишь: — О-о, выключи... — И оборвалось.

   Пару минут я лежала в тишине. Осознавала услышанное. Мне было и тепло, и больно одновременно. Я полежала, а потом поняла, что мне стало еще тяжелее. Я всхлипнула, закрывая рот рукой, что бы никто не услышал.

   — Почему, почему все так вышло? — Шептала я, крепче прижимая к себе игрушку. Ответ был не нужен, выбора не было бы в любом случае. Я лежала, чувствуя это отвратительное чувство в груди. Будто там все рухнуло. И холод, и дрожь, и мерзость, ужасную мерзость на саму же себя. Это ощущалось слишком отвратительно.

   Я лежала на кровати, проговаривая что-то наподобие «хватит, хватит, пожалуйста, мне слишком больно».

Арт не мой, от Sad.VILKA (спасибо)

   — Эй, Малышка... — Мама зашла ко мне в комнату и моментально села на край кровати, увидев, что я буквально в истерике.

   — Мам, я не могу больше, — И зарыдала в голос, закрывая рот рукой. Мне было очень больно и я чувствовала, что уже не вывожу. Первые дни после этой ситуации давались слишком сложно. — Мам... — Всхлипнула я, а она обняла меня со всей силы, зацеловывая и вытирая слезы.

   — Чщ-щ, мое солнышко, — Прошептала она и дальше вытирала все слезы — руки у нее быстро стали мокрыми.

   — Все будет хорошо, слышишь? Я тебя люблю, — Это грело душу, но мне не становилось легче. Я продолжала рыдать, плакать, всхлипывать, мне было жутко не по себе. Я не хотела это чувствовать, да, я снова ничего не хотела. Мне было слишком сложно. Даже если это моя вина. Даже если я слабая.

   — Мам, я ему очень больно сделала... — Прошептала я в панике и посмотрела ей в глаза. Я себя не контролировала, не знала, что я говорю.

   — Кому, котёнок, кому? — И опять поцеловала меня в лоб, продолжая обнимать.

   Я хотела сказать, но как только произнесла первые нотки его имени, разрыдалась во весь голос, опуская голову. Я плакала у нее на груди, долго. Мама только сказала «плачь, сколько нужно, станет легче», но легче не становилось ни на секунду.

   И я плакала, плакала, плакала... У меня больше не было сил.

Когда она ложилась спать,

Он догонял её во снах,

Красивый юноша с цветком,

Под песни битлс босиком...