Пепел.

   Каникулы закончились и мой отдых тоже. Тогда я с надутым лицом шла в школу. Это было восьмое ноября. Скоро новый год, а я его вовсе не хочу, не смотря на то, что это мой любимый праздник.

   Я всегда любила новый год, мне казалось, что это самый волшебный и самый чарующий праздник. И, кстати, каждое желание на нем сбывалось. Люблю этот праздник.

   По прогнозу погоды говорили, что эта зима будет по-настоящему холодной, а снег выпадет уже через недельку или две. А может, и раньше, кто его знает. Снег, наверное, было именно тем, что могло дать мне сил.

   Я чувствовала себя наполненной, когда его видела и ждала с нетерпением. Все же частички старой Наташи остались и в новой.

   Старая Наташа была яркой, радостной, искрящейся. С добротой, возможно, игривостью и главное — сердцем. Та любила все в этом мире. Ей нравилось все, даже то, что было плохим. Она искала во всем плюсы, даже там, где их вовсе не было. Та боялась многого, многое боялась сказать, если ей не нравилось. Она была с сердцем ребенка. Веселая, смешная, неуклюжая, нежная. Но она разбилась и умерла.

   Новая Наташа уже не была такой яркой и радостной. Ее искры превратились в пепел. Вместо доброй она стала более честной и относилась ко всем так, как чувствовала правильным. Без лжи, по настоящему. Плюсы она больше не искала, и такой веселой уже тоже не была... Из ребенка она превратилась во взрослую, которая уже не видела в бабочке что-то особенно красивое, а в шелесте листов что-то приятное. И сердца у нее тоже не было. Старая Наташа хотела умереть. И я — новая Наташа — ее убила. Что было зря.

   Самое страшное — потерять себя. Потерять удовольствие от любимого дела, потерять желание общаться с друзьями, потерять смысл о завтрашнем дне, потерять цель, и наконец потерять себя.

      А еще я вспоминала один момент, тогда, когда мы были в горах.

* * *

   — Мы сегодня уже домой едем, помнишь? — Спросила я с некой тоской и вздохнула. Это грустно, мне тут нравится.

   — Хочешь, зимой сюда приедем? Я читал, что тут все украшают и вообще куча праздников, — Он сонно глянул на меня, потирая глаза, а я заулыбалась.

   — Правда? — Загорелась я и чуть поддалась вперёд.

   — Правда, правда, — И как-то беззаботно улыбнулся, тоже поддавшись вперёд. Тем самым мы были достаточно близко. И я чуточку приблизилась, укладываясь примерно на его коленки — он сидел в позе лотоса.

   — Хороший Енотик, — И улыбнулась, поглаживая его по коленке. Да, я правда хочу приехать сюда зимой. С ним. Вместе. А может и вовсе на новый год.

* * *

   Больше у меня не будет такой возможности. Как и самого Льва. Скорее всего, новый год станет каким-то нудным праздником, в полном одиночестве, где-то на улице. Я не хотела встречать новый год дома. Хотела в особенном месте. А мой максимум — улица. К тому же, с кем новый год проведешь — с тем следующий и будешь. А я не хочу, что бы Валентина Семёновна справляла его со мной.

   Но пока что, вместо нового года была не самая приятная слякоть. В ноябре были такие ливни, о которых я даже не мечтала. Такие мне даже не снились. Они были настолько сильными, что я реально ничего не видела перед собой. На метр максимум.

   А из-за того, что мне приходилось прикрываться зонтом, капюшоном и вовсе щуриться — я не видела вообще. И шла, как говорится, на автомате. По новостям во всю твердили, что в Самаре самые сильные дожди за историю. Наверное, они не были самыми сильными, они приукрашивали, но все же.

   И тогда мы столкнулись. Я была уже в нескольких метрах от школы и попыталась идти быстрее, лишь бы не намокнуть до нитки. А еще был такой ураган, что пару раз мой зонтик вывернулся.

   Я уже заходила в ворота, но мне позвонили и я остановилась, что бы все же взять трубку. Глупое решение — это я поняла только позже. Звонила Аня и продолжала щуриться.

   — Наташа, а ты далеко?

   — У ворот школы, — Ответила я, заправив мокрую от дождя прядь волос.

   — Я уже почти подхожу, если хочешь, можешь идти на встречу, — Я поразмыслила и пошагала ей на встречу.

   — Аня, все, я перезво... — И вскрикнула, потому что с кем-то столкнулась. Телефон в этот момент я уже сунула в рюкзак. По крайней мере, пыталась.

   — Ой, простите, — Проговорила я, еще не видя, что столкнулась именно с Нугзаром. Думала, с прохожим.

   — Ты в порядке? — Услышала я знакомый голос и вздрогнула, чувствуя, что мое тело покрывается мурашками с бешеной скоростью.

   — Да, — Ответила я растерянно и негромко. Львёнок поднял мой зонтик с асфальта и сунул в руку. — Спасибо, — Добавила я так же его рассматривая, хотя моя внутренняя Наташа кричала о том, что бы я прекратила это делать. Вторая внутренняя Наташа говорила, что бы я как можно скорее обняла его, причем с разбегу.

   От этого всего мысли путались, но я собралась и перестала смотреть на него именно так.

   — Будь аккуратнее, Лазарева, — И ушёл.

   «Между нашими губами всего несколько секунд,

   И я снова забываю, что бы не сгореть к утру,

   В моей комнате нет света, в батареях нет тепла, и тебя,

   Там снова нет тебя.

   Обнимай меня, обнимай всю ночь,

   У тебя на сердце шрамы, у меня по телу дрожь,

   Обнимай меня, обнимай всю ночь,

   Даже если утром ты меня убьешь»

   Я шла вместе с Аней в школу, но понимала, что сейчас просто сгорю. И не важно, что лил дождь и я была насквозь мокрая.

   Он назвал меня по фамилии, опять. Он помог мне. Спросил, все ли хорошо. Господи, черт возьми! Я хотела закричать и разорваться в клочья. Даже плакала, просто знала, что это не будет видно — дождь же. А еще слушала Аньку, которая рассказывала что-то важное, по ее мнению. Не то, что бы я не хотела ее слушать, просто сейчас моя голова была забита другим.

* * *

   Гибадуллин ушёл от нее, как можно скорее и зашёл в школу. Там моментально ушёл в туалет, закрыл его на замок и прижался к стене. Твою мать.

   Он закрыл лицо руками, тяжело дыша и попил воды. Зачем так влюбляться. Так, что сносит голову. Прошло несколько месяцев, но ни черта не изменилось. Как было плохо, так и есть. Ну почему она его бросила? Ну не могла она на него поспорить, это же так... Так мерзко! Это на нее вообще непохоже.

   Он ни за что не поверит, что она на него поспорила. Всегда отговаривает себя, что есть какая-то другая причина, но потом плюет и пытается принять правду.

   А сейчас он увидел ее снова. Такую, растерянную, красивую и, кажется, гордую. Но со страхом. Наташа вообще менялась так, что Нугзар чуть ли не сходил с ума.

   Когда пришла, через ту неделю — еще неизвестно, почему её неделю не было — отрезала себе волосы. Ходила с короткими и была не менее красивой. Но какой-то ненастоящей, фальшивкой. Как все те, бывшие... И она тоже стала бывшей.

   Потом стала смелой, гордой, чаще носила чёрные вещи, а еще не снимала их кулон. Ее фиолетовый, в виде длинного осколка. И он тоже носил. Не мог снять. Отпустить ее — это убить самого себя.

   Носила она так же и татуировку, что радовало. Не выводила. Хотя, зачем ей это? Ну, есть татуировка и что дальше? Если ей на него пофиг, то какая ей вообще разница? Никакой.

   А ему это было очень значимо. Он носил, каждый день, и это было последнее, что грело душу. Прямо согревало. Последнее.

   Потом Лазарева начала хамить учителям, и он даже замечал между ними схожести. Все чаще и чаще. Хамила так, что он ее вообще не узнавал. И не боялась ведь! Теперь не дрожала при том, когда ей что-то говорили. Не пугалась, глазами по лицу не бегала, совсем ничего. Она хамила с гордым видом и прямо жгла взглядом.

   Однажды она даже нахамила Афродите Юрьевне и та отправила ее к директору. Потом, конечно, все узнали, что у директора она побывала — Афродита Юрьевна об этом нажаловалась, а Лазарева еще больше разозлилась за это. И пару своих слов все же вставила.

   Точно бы попала к директору, но в тот момент зашла Тетя Лена, перебила их и про нее как-то забыли.

   Вообще, он даже за нее боялся. Что, если отчислят? Как он будет без нее? Что вообще будет, когда школа закончится? Это ведь последний год, больше не будет. Как он без нее будет? Совсем ничего не зная? Как?...

   От осознания, что он совсем скоро ее вовсе потеряет, было ужасно плохо. И он продолжал бить грушу, и продолжал... Бил чуть ли не до крови, но с болью.

   Он вообще часто загружал себя какими-то делами, что бы о ней не думать. Ходил в зал — как раньше, но намного чаще. Начал вести канал на YouTube. Так как он и до этого был крутым парнем — на него подписывались и без контента, а тут он начал вести всякие эфиры, выкладывать ролики и актив дошел до миллиона человек. А еще становилось больнее от того, что она о нем, скорее всего, даже не думает. Что ей плевать. Она поспорила и все. Забыла. Как страшный сон.

   Гибадуллин потом зашел к тёте Лене — у той был горячий чай. Уж очень было холодно. А у нее попить можно.

   Тётя Лена моментально даже нашла ему полотенце — что бы можно было вытереть лицо, руки и даже немного волосы — они вовсе часто мочились. Он, конечно, не был мокрым насквозь, но достаточно.

   Они поговорили немного, так, как урок еще не начался. До него было еще двадцать минут, это время можно посидеть тут. Тетя с интересом расспрашивала то, как Нугзар провёл каникулы, ведь за это время они не виделись. А потом наоборот. Уже тётя Лена рассказывала о том, как хорошо в горах. И говорила, что хочет справлять там новый год — еще и его захватит. Лев только пожал плечами.

   А потом туда зашла Лазарева и Авдеенко...

* * *

   — Тёть Лен, простите, пожалуйста, а у вас нет кипятка? — Спросила я с надеждой, что есть. За те пару недель мы сблизились, особенно, когда она узнала, что мы встречались. Тогда она почти заставила звать ее Тётей Леной. Вот я и привыкла.

   — Ой, Наташка, есть, конечно, — Улыбнулась она мне, а я в ее кабинете увидела еще и его. Мы пересеклись взглядами и я чуть ли не выронила термос, который держала в руках. Я мысленно прошипела несколько нехороших слов, но взгляд отвести не могла.

   «Незнакомцы, знающие друг друга наизусть».

   Тётя Лена моментально взяла мой термос и Анин, после чего залила туда кипятка. А я так и смотрела. Смотрела на него, а он на меня. Наверное, он глядел с болью, я точно чувствовала. А я, хоть и пыталась смотреть более-менее нормально, глядела точно так же.

   Время словно остановилось. Сердце в груди забилось так, словно оно вот-вот вырвется наружу.

   Я чувствовала его глазах ту же ласку, ту же нежность, что заставляла мое сердце биться ужасно сильно. Он тоже, наверное, увидел в моих глазах ту же неподдельную любовь, что  я хранила в себе, как секрет.

   Мне на секунду даже показалось, что ничего не было. Что мы так же пара, что так любим друг друга. Что никто не заставлял меня его бросать и все хорошо. Все прекрасно. Только все было вовсе наоборот. Черт возьми. Я сдерживала слезы.

   Мы так и не отводили взгляды. Тётя Лена с Аней о чем-то говорили, но я не слушала. Скорее, мы. Вместе. На этом меня окликнули, и я повернула взгляд на Тётю Лену, перевела обратно на Нугзара и окончательно перевела на тётю Лену. Все. Хватит.

   А пока я забирала свой термос, чувствовала, что он все еще смотрит на меня. Я моментально ушла от туда вместе с Аней и мы попали на урок — это была биология.

   На биологии я никак не могла сосредоточиться. В голове крутились только его глаза, его улыбка, его голос. Все, что было связано с ним, превращалось в мучительную пытку. Я никак не могла понять, почему все еще не могу его отпустить.

   Аня, заметила, что я рассеянна, и тихонько спросила, что бы учительница не услышала:

   — Наташ, ты чего такая грустная?

   — Да так, — Пробормотала я. — Просто устала.

   — Да ты вся бледная, — Сказала Аня обеспокоенно. — Ты опять не спала, да?

   Я отрицательно кивнула, одновременно солгав. Спать я не могла, меня терзали мысли о Нугзаре. Сегодня я спала совсем мало, полчаса максимум — ночью сон не шёл ни в одном глазу.

   Внутри сжималось от страха. Я не знала, что делать.

   «Ты подаришь целый космос,

   Я включу его в комнате,

   За окном зима и твой голос на проводе,

   Снова без тебя я умру в этом городе».

* * *

   А время продолжало идти дальше. Прошел и весь ноябрь. Он был скучным, длинным и ужасным. Начался мой период принятия и я стала понимать, что нас больше нет. Что это все закончено. От этого становилось ужасно жутко. Так, что я куталась в одеяло и продолжала плакать. Беззвучно и тихо.

   Ноябрь длился долго и мерзко. Слякоти становилось еще больше и я все больше начинала ненавидеть осень. Так со мной случалось всегда. И если кто-то говорил, что осень очень атмосферная благодаря абрикосовым пирогам, листьям, чтению книги — то для меня это было вообще не так. Никогда не умела чувствовать атмосферу осени, это слишком сложно для меня. Невозможно.

   Поэтому я с огромным нетерпением ждала зиму и снег. Ноябрь был серым. С каждым днём становилось все холоднее. Листья, что еще недавно горели яркими цветами, пожелтели и осыпались.

   Я стала избегать людей. Я проводила все время дома, закутавшись в одеяло и читая книги. Я не хотела никого видеть, ни с кем разговаривать. Этот период принятия был сложнее, чем начало нашего расставания.

   Иногда я вспоминала о том, как мы вместе гуляли по парку, как он держал меня за руку, как он смотрел на меня с любовью. И от этих воспоминаний становилось еще грустнее.

   Ноябрь был длинным, как вечность. Он тянулся бесконечно, и я не могла дождаться момента, когда он наконец закончится. Что бы скинуть эту грязь. Я еще никогда ненавидела осень так сильно.

   Я ожидала зимы, как спасение.

   Ждала зиму, чтобы наконец-то смочь забыть о Нугзаре, о наших отношениях, о всех этих мучительных воспоминаниях. Я хотела начать жизнь с чистого листа. Но даже тогда не могла. Да и вообще не верила, что забуду его. Все друзья твердили, что надо все исправлять.

   Начало ноября сменилось концом, и ощущение пустоты внутри меня только усилилось. Казалось, что весь мир стал серым и безжизненным, точно так же, как и я.

   Иногда я чувствовала, как в груди вспыхивает боль, но я быстро загоняла ее глубоко внутрь. Я не хотела плакать. Не хотела давать ей власть над собой.

   Декабрь пришел неожиданно. Он заставил все затихнуть, покрыв мир белым пушистым покрывалом. И вот уже за окном искрились снежинки, укутывая все вокруг в сказочную атмосферу.

   Я стояла у окна, смотря на это волшебство, и вдруг почувствовала, что легче мне вообще не стало.

   Как бы я ни старалась, его образ продолжал преследовать меня. Он был в каждой снежинке, в каждой песне, в каждом моем вдохе.

   Я не могла забыть его, и не хотела забывать.

   Прошло две недели с начала декабря, и первый снег уже упал. Он был легким, словно пух, и нежно покрыл все вокруг. Мир изменился. Он стал чище, спокойнее.

   И я думала, что от этого мне станет легче. Заставляла себя так думать, пыталась в это поверить, но понимала, что ничего не поменялось. Мне как было плохо, так и есть. Мне не легче, мне только хуже.

   До новогодних каникул оставалась неделя, чуть меньше. И там две недели отдыха. Меня это радовало, не надо будет ничего делать. Слава богу. Буду лежать, смотреть на телевизоре фильм и до смерти объедаться мандаринами. С этим у меня по-настоящему ассоциировался новый год.

   Завтра надо было идти в школу, а я снова не горела сильным желанием. Но опять себя заставляла, думала, что нельзя отпускать руки. И Саша весь день названивала...

   Я все же подняла трубку.

   — Натик, ты просто обалдеешь от моих новостей!...