Забери меня

7 утра. Будильник. Еще вчера вечером я его поставила, чтобы встать пораньше и приготовить завтрак — хотелось быть полезной, хотелось хоть как-то отблагодарить.

Рядом со мной было пустое, но еще теплое место, а с закрытой кухни доносились звуки громыхания посуды. Он уже проснулся? Этот человек вообще спит или он киборг? Второе, конечно, маловероятно. Я тихо приоткрыла дверь и заглянула на кухню: еще заспанный Калеб, о чем свидетельствуют его растрепанные после сна волосы и наполовину заправленная в шорты майка, напевает какую-то глупую мелодию себе под нос. На столе куча разных тарелок и чашек — все это похоже на маленький хаос. Пол скрипнул, и он посмотрел на меня из-за спины:

— Доброе утро. Еще очень рано, я разбудил тебя?

— Нет, я сама встала.

— Так рано? Сегодня на занятия? — он старательно что-то перемешивал в миске.

— Я хотела встать пораньше и приготовить завтрак.

Калеб усмехнулся и повернулся уже полностью, оперевшись спиной на столешницу и продолжая усердно мешать что-то ложкой:

— Тогда я тебя опередил. Я тоже.

Может, дело было в утренних лучах, щекочущих щеки, а может — в той трогательной неловкости, с которой мы оба проснулись раньше обычного, чтобы порадовать друг друга. В любом случае, нельзя было не улыбнуться. Но Калеб не был бы Калебом, если бы я его опередила. Я могу вообще хоть что-то для него сделать?

— Приготовим вместе? — предложил он.

— Давай, — я подошла к столешнице и взглянула на этот беспорядок, — только не очень понятно, что ты готовишь.

— Ты не думай, на самом деле я хорош в этом, просто я еще не до конца проснулся, — Калеб начал оправдываться, почесывая затылок.

— Я вижу. У тебя волосы торчат во все стороны.

— На себя посмотри, мисс «обожаю вставать в 7 утра».

Одной рукой он аккуратно выровнял глупо взъерошенный после сна пучок прядей у меня на голове, провел пальцами вдоль одной из них, невзначай касаясь тыльной стороной руки моей щеки. Прикрываю глаза на мгновение — будто я давно не чувствовала его прикосновений. Даже пара часов, неосязаемых во сне, кажется вечностью. Хочется снова ластиться к этим прикосновениям, к теплой руке, потянутся ближе, но он убирает руку, его пальцы тонут в белой жиже, похожей на жидкое тесто, и пачкают мой нос. Жестоко. Наигранно корчу недовольное лицо, в котором подавляется улыбка.

— Теряешь бдительность, — он смеется, в глазах озорство. «Доброго Калеба» на самом деле не существует, это миф.

Рефлекторно тянусь к носу, стираю пальцами тесто, но не успеваю поднести их ко рту, как он хватает меня за руку. Его рука грубая, несильно сдавливает запястье, тянет на себя. Зрачки подрагивают, будто отражают языки пламени несуществующего камина, существующего огня внутри. Этот взгляд обладает парализующим действием. Мой палец возле его губ, глаза нагло смотрят на меня, а язык своевольно слизывает. На мгновение мир вокруг перестает существовать, утопает в темноте — нет ни кухни, ни утренних лучей, ни этого теста, ничего — только белый шум, два фиолетовых маяка и ощущение теплой влаги.

Но только на мгновение. Операторы включают свет — его лицо напротив уже щенячье и уверенное в том, что его фривольность будет прощена.

— Готово. Уже можно жарить, — констатирует, отпуская мою руку.

— А? — моргаю, чтобы прогнать наваждение.

— Тесто, говорю, готово. Или мисс «сейчас бы выпить кофе, а то выпадаю из реальности» не будет блинчики?

— Будет... — вырывается, и я быстро поправляю себя, — буду.

— Садись, шеф Калеб лично подаст кофе, — держа за плечи, он провел меня к столу и усадил за него.

Остатки визуального паралитика, или, возможно, все же сна, еще циркулировали по венам, каждый раз затрагивая сердце.

***

Завтрак, к удивлению, совершенно не ощущался неловким, несмотря на тишину. Но его инициатива не давала мне покоя.

— Калеб. Позволь мне хоть что-то сделать для тебя?

— Перестань, мне ничего не...

— Пожалуйста, — перебиваю его, и его взгляд на мне замирает. — Мне этого хочется.

Он ненадолго прикрыл глаза, задумавшись, а затем выдохнул, принимая поражение.

— Ладно. Как насчет... — задумчиво приложил к губам ложку, пока его взгляд выискивал для меня ответ где-то сверху слева на потолке, — как насчет того, чтобы ты выполняла мои поручения? Скажем, до конца этого дня.

— Поручения? Какого рода?

— Уже отступаешь? — намеренно хитрая улыбка на его лице, целью которой вызвать во мне азарт, оборачивается успехом.

— Не отступаю, просто хочу знать, к чему быть готовой.

— Хм, — он снова задумался, как будто нарочно заставляя меня понервничать подольше, — поручения бытового плана, просто будешь мне сегодня помогать.

Размытый ответ не вселяет уверенности в возможности их выполнения, однако я сама его попросила об этом. Проверяет меня. Разумеется, я могу отказаться в любой момент, но не хочется уступать ему быть во всем первым. К тому же у меня есть свои козыри.

— По рукам. Ты же ведь не попросишь ни о чем таком. Я доверяю тебе, что ли... — невинный взгляд из-под лба должен был стать вишенкой на торте.

Ответная ухмылка как подтверждение принятия правил игры.

— Конечно. Мне нет смысла тебя просить ни о чем таком, если ты можешь отказаться в любой момент.

— Тогда каким будет первое поручение?

***

Первым поручением, к моему удивлению, оказался самый обыкновенный поход в библиотеку — ему нужно было найти книги для следующего экзамена. Однако сначала нужно было решить более важные проблемы: моя взломанная квартира и отсутствие запасной одежды.

Закончив завтрак, мы отправились в ближайший магазин. За вчерашнее представление Калеб получил отгул, а я честно решила прогулять. Покупать одежду оказалось делом неловким, учитывая, что мне нужна была не только верхняя. Несмотря на проведенную вместе ночь, белье выбирать с ним пока что не хотелось. Поэтому Калеб был отправлен в соседнюю кофейню. И хотя мы не обсуждали наутро ничего — еще совсем рано для этого — я заметила разницу в его поведении: взгляд не только задерживался дольше, но и был другим, будто он наконец позволил себе смотреть открыто и без повода. Касаний тоже стало больше: пальцы дотрагивались, когда передавал кофе; рука на талии прижимала, когда рядом со мной проезжал неаккуратный велосипедист; голова прислонилась слишком близко, когда протягивал руку и хотел показать что-то вдалеке. Совру ли я, если скажу, что вела себя по-другому? Определенно совру.

С квартирой все было относительно проще — менять замок придут только на следующий день. Когда с моими делами было покончено, мы все же отправились в библиотеку. Калеб сказал, что книг слишком много и ему нужна помощь — он нес пять книг, а я две. После он сказал, что всегда мечтал пообедать в кафе через дорогу, но никак не мог найти на это время. Мы пообедали в том кафе. По счастливой случайности возле кафе находились игровые автоматы, в которые он тоже никогда-никогда не играл. Мы играли 2 часа. И, о, как же он хотел пройтись по парку по пути домой, и что там продают лучшее мороженное в городе, а я обязана его попробовать. Мороженное было действительно вкусным. Домой возвращались, когда в парке уже зажгли фонари. Последним поручением было назвать любимое блюдо — нужные ингредиенты легли в корзинку для продуктов в магазине возле дома.

***

Только сейчас я заметила дверь на балкон в его квартире — не успела все детально рассмотреть за последние сутки. Наверняка с него открывался неплохой вид на кампус, учитывая, что квартира располагалась на восьмом этаже. Пока Калеб раскладывал книги и покупки, я позволила себе на секундочку проскочить на балкон. Действительно восхитительный вид. Ночной город, освещенный слабыми уличными фонарями, несколько тускло горящих окон, эхо проезжающей машины с красными бликами — все сливалось в одно: в тихую романтику ночи.

— Я нашел тебя, — Калеб усмехнулся в дверях, а затем прошел дальше, встал возле, облокотившись на перила и дублируя мою позу.

— Красиво здесь.

Ветер на верхних этажах другой: свежее, напористее, с глухим звуком, но ласково обдувающий лицо.

— Да, красиво.

Несколько минут мы любовались на город, каждый погруженный в свои мысли.

— Уже за полночь, — нарушаю я тишину, не смотря на него, — выходит, мои поручения закончились?

— Получается, что закончились, — отвечает с легкой улыбкой.

— Скажи мне, Калеб, тебе ведь не нужна была моя помощь сегодня. Мы ведь просто гуляли.

— Хм, возможно. — Он задумался на мгновение и после улыбнулся, — но так было больше уверенности, что ты согласишься пойти со мной.

— Ты же понимаешь, что это не засчитывается?

Он тихо засмеялся:

— А что бы ты сделала на моем месте? Какими были бы твои поручения?

— Не знаю, я не думала об этом.

Какими были бы мои поручения? Всегда хотелось сделать перестановку в квартире, вдвоем было бы легче. С гравитацией было бы легче. Наверное, приказала бы ему приготовить что-то сложное, возможно, сделала бы его моим личным рабом на день... Размышления остановились, когда я почувствовала тяжесть на плечах — Калеб укрыл меня своей курткой — униформа пилота. Сам остался стоять сзади. Его руки легли мне на плечи следом, дыхание легло на затылок.

— Подумай. Сейчас ты в офицерской форме, значит можешь отдавать приказы. Что бы ты сделала?

— И ты бы выполнил?

— И я бы выполнил.

— Тебя совсем не волнует, что это будет? Любую глупость?

Его нос незаметно коснулся моей шеи, а может, это был ветер.

— Приму это как вызов.

— Даже если я скажу «Калеб, на колени»? — снисходительная усмешка на моем лице, и его руки уже не на моих плечах, шелест одежды сзади, и я оборачиваюсь — он сидит на коленях, глаза смотрят снизу вверх. Взгляд покорный, открытый и согласный, улыбка начисто стерта решительностью. Впечатляющий эффект униформы.

— Ты знаешь, что так ты похож на щенка? — легко улыбаюсь, подшучиваю над ним: касаюсь рукой его волос, будто действительно хочу погладить, и он ластится к ладони, не отрывая взгляд. Глаза горят, отражая луну, — просят.

— Я выполнил. Каким будет следующий?

Нерешительность сковывает, заставляет замереть, перебирать в голове варианты ответной реакции, варианты приказа, но внезапно образовавшийся вакуум в голове поглощает любые мысли, не давая им даже зародиться. Тишина затягивается, и он трется щекой о мою ладонь сам, и в этом жесте нет ни гордости, ни защиты — лишь податливость.

— Устала? Хочешь, отнесу тебя спать? — голос тихий, видит мои сомнения и предлагает сам.

Киваю. Калеб поднимается с колен, берет на руки — под колени и за спину, несет аккуратно в спальню. Свет не включает, только легкая белая полоса тянется из приоткрытого проема, тускло освещая комнату. Опускает на ноги перед кроватью, стоит вплотную, руки робко касаются куртки на моих плечах за края:

— Помогу?

Киваю снова, щеки горят. Он проводит руками вверх по молнии куртки, останавливается у воротника, поддевает его, пальцы касаются плеч, кожа к коже, и куртка плавно съезжает, скользит по спине, глухо падает на пол — зрительный контакт не нарушается даже тогда.

Пальцы с плеч скользят без нажима вниз, бархатно, вдоль ключиц, по ребрам, пересчитывая их указательным, средним и безымянным пальцами, останавливаются на границе топа и живота, поддевают и его. Фиолетовые глаза в отсутствии яркого освещения смотрят черным, следят за реакцией, готовы остановиться по малейшему сигналу, но совершенно не желают этого. Черный идет ему больше, черный — поглощает свет, пространство, время и взгляд напротив. Он тянет вверх топ, я — руки. Пальцы будто невзначай касаются кожи — и тогда пересчитывают ребра уже наживую, пускают ток, заряд разбегается к самым кончикам волос, электризует их, заставляет прилипнуть к лицу, когда ткань полностью стянута, и прохладный воздух ложится на голую грудь, стягивая кожу. Его взгляд лишь на мгновение опускается, задерживается на груди, ресницы еле заметно вздрагивают — и немедленно возвращается ко мне. В нём — нежность и благоговение, и прикрываться в этот раз не хочется.

Медленно садится на колени. Большие ладони легким движением расстегивают пуговицу на джинсах, язычок молнии со скрежетом съезжает вниз. Съезжают и джинсы. Я не переступаю их, не пытаюсь выбраться. Калеб плавно вытаскивает одну ногу из штанин за меня, затем вторую, и аккуратно ставит их назад на пол. Джинсы в стороне, а взгляд снова снизу вверх.

— Смелее. Прикажи.

Кладет руки мне на бедра — делится смелостью. Слова в приказ не собираются, а его волосы в моей руке — вполне. И хоть не озвучен, но выполнен беспрекословно, — голова льнет следом за руками к бедру, губы целуют, и я сжимаю волосы крепче. Глаза не закрывает, продолжает смотреть в мои, губы не поднимаются выше, где желанны сейчас более всего. Рука тянет за волосы вверх, и Калеб вынужден оторваться от пяток. Поцелуи ближе, но не там — не переходят границу шва, устраивают диверсию — чередуют влажное и теплое от губ с пронизывающим и прохладным от дыхания на том же месте. Тяну волосы сильнее, и теперь он сопротивляется.

— Просто скажи, — говорит, и поцелуй уже через ткань.

Выдыхаю громко, капитулирую, приказываю:

— Сними их.

Его пальцы сразу же цепляют ткань трусов и тянут их, наконец, вниз. Ждет, не целует. Проводит носом по внутренней стороне бедра.

— Что-нибудь еще?

Закусываю губу в нетерпении, жмурю глаза от злости. Его голос слишком спокойный, чтобы не бесить.

— Да. Теперь поцелуй.

Не уточняю где и как, но приказ засчитывается. Рука еще держит за волосы, и Калеб слегка давит сзади на бедро, заставляет меня приподнять ногу, осторожно перекидывает через свое плечо, сопровождая смазанными поцелуями от самой коленки вдоль, и, наконец, целует там, где так хотелось. Его глаза закрываются, и я запрокидываю голову. Теперь не взгляд, но язык снизу вверх. Ведет им неторопливо, чередует силу, губы втягивают, нос намеренно задевает клитор, его мягкие волосы щекочут бедра. Мокро и скользко. Стоны держу за зубами — отчего-то мне кажется, что именно их он добивается, и для этого старается еще сильнее. Пальцы нежно водят по коже вдоль бедра, собирая мурашки, пересчитывая каждую из них. Неосознанно двигаю бедрами в такт навстречу, и язык лижет сильнее, проходится теперь с нажимом. Позволяю себе стон, позволяю себе «Калеб» на выдохе, и глубокое дыхание через нос внизу подтверждает его. Бедра двигаются сильнее, мешают ему, и большие пальцы впиваются в кожу, пытаясь удержать. Уже обе руки тянут за волосы, прижимают ближе, умоляют.

— Быстрее, — он слушается мгновенно, безупречная дисциплина.

В голове обратный отсчет, каждая клеточка тела напрягается, прикусываю губу, задерживаю дыхание, два, один — и жар расплывается по телу.

Губы оставляют последние поцелуи, и Калеб возвращает мою ногу на землю; поднимается с колен, придерживая меня. Лицо розоватое, волосы взъерошены, губы опухшие и блестят. Кладет руки мне на щеки, целует лоб, висок, скулу, уголок рта, губы, и я целую в ответ, все еще глубоко дыша. Одну руку опускает на талию, притягивает ближе, сжимает пальцами крепче, и твердое упирается мне в живот. Стягиваю с него футболку в спешке, он помогает. Губы возвращаются к губам, провожу пальцами вдоль его рук, вдоль груди и живота, очерчивая рельеф мышц — под пальцами горячие и напряженные. Опускаю руки на ремень, пальцы уверенно расстегивают застежку, металлическая пряжка звенит, и кожа скользит через петли джинсов со звуком, вторит его глухому стону в губы. Пуговица, язычок вниз по молнии, грубая ткань съезжает на пол. Разворот, толкаю его на кровать. Черно-фиолетовые глаза смотрят с трепетом, и на колени опускаюсь уже я. Ничего не говорит, только растерянно смотрит, грудная клетка вздымается.

— Без рук. Это приказ. — Мой голос не властный, спокойный.

Прикрывает глаза, громкий выдох через нос выражает согласие, опирается руками на край кровати в подтверждении. Раздвигаю его ноги, подвигаюсь ближе и усаживаюсь на пятки между; большие ладони сжимают простынь под пальцами, глаза сверху смотрят с боготворением и никогда не покидают мои. Робкими поцелуями прокладываю дорожку по внутренней стороне бедра, и каждый поцелуй отзывается вдохом. Целую через ткань, и он не может решить — закатить глаза или продолжать смотреть. Поддеваю резинку пальцами, Калеб нетерпеливо приподнимает бедра, и барьера больше нет. Обхватываю его напряженный член рукой у самого основания, веду языком снизу вверх мучительно медленно и еле касаясь, не дохожу до головки, и возвращаюсь вниз — ладони сжимаются в кулак до белых костяшек. Провожу мягким языком вверх еще раз, в этот раз задевая уздечку, и слышу тихое «блять», слышу шипение, чувствую, как дрогнули его бедра. Обхватываю губами нежно головку — с его губ срывается громкий стон, голова запрокидывается, и ладонь опускается мне на затылок. Замираю, смотрю из-под лба укоризненно.

— Прости, — убирает руку, запинается на дыхании.

Член погружается лишь наполовину, скользит по языку, останавливается, и я веду голову назад, создавая внутри легкий вакуум; губы задевают головку и отрываются с пошлым чмоком. Калеб смотрит отчаянно, снова обхватываю член губами, двигаю головой медленно, всегда только до половины. Простыни скомканы, и он мычит, держится, но недолго — бедра начинают двигаться навстречу каждый раз, когда дохожу до середины, хочет глубже. Рука снова тянется — хочет взять за волосы и резко войти в тугое горло, прекратить полумеры, почувствовать меня каждым миллиметром, чтобы губы коснулись самого лобка — но останавливается над головой, сжимается в кулак и смиренно возвращается назад. «Хороший мальчик», — думаю про себя, и только тогда опускаюсь губами вниз, головка упирается в стенку горла, давит, заставляет глаза намокнуть, и член выскакивает из рта с хлюпающим звуком, кашляю, рука снова тянется ко мне и большим пальцем стирает слезу под ресницами. И в этом жесте столько любви и обожания, что я не могу не простить эту вольность. Возвращаюсь назад, теперь двигаю головой быстрее, но все равно до половины — еще рано; помогаю рукой, оттягиваю горячую кожу обратно движению губ, и он хрипит.

— Хелл, пожалуйста, — умоляет.

Опускаюсь еще несколько раз и поднимаю голову:

— Покажи мне, как бы ты сейчас хотел. Это тоже приказ.

Дышит быстро, глаза бегают, решает, решается — притягивает к себе, прижимает крепко, целует развязно в губы, переворачивает, и я лежу под ним на кровати. Заводит обе мои руки за голову, глаза сверкают, прижимает запястья к кровати одной рукой, второй сгибает мою ногу в колене, отводит ее и прижимает к животу; устраивается между ног и входит одним резким толчком — глубоко, с шлепком и влажным звуком. Выгибаюсь и оба стонем. Не двигается, сверяется с реакцией, ищет подтверждение, что может продолжать, находит его, и начинает двигаться всей длинной, входить до конца и выходить почти полностью, я хнычу, он кусает за плечо до отметин зубов, пальцы впиваются в бедро, запястья ноют от удушения, и я стону ему в самое ухо, и ему так сладко и хорошо, и мало, толкается сильнее, быстрее, бедра прижимаются к моим, двигается рвано, слышит «еще», слышит «Калеб», слышит «пожалуйста», и теперь слишком много, и теперь как он хотел, тело дрожит от напряжения, капля пота стекает по виску; я сжимаюсь вокруг члена, и он это чувствует, он отлично это чувствует, ругается в кожу, отпускает бедро, опускает ладонь вниз — между разгоряченными телами — к клитору, кружит по нему быстро, говорит «давай», видит, как запрокидываю голову, целует в шею, и я кончаю, и он это тоже чувствует, толкается последний раз до упора, резко выходит, сжимает член рукой и кончает на живот.

Голова падает мне на плечо, руки уже не сковывают запястья и он заваливается обессиленно рядом.

— Все хорошо? — обеспокоенно спрашивает, все еще пытается отдышаться.

— Да, все хорошо, — поворачиваюсь к нему, дыхание такое же сбитое. Улыбаюсь и его волнение испаряется. — Останься сегодня здесь, со мной.

Он находит мою ладонь, подносит к своим губам, целует пальцы:

— Останусь.