1.

- И пять, шесть, семь, восемь! - мисс Уоллис резко опустила голову, недовольно качая ей из стороны в сторону. - Нет, нет и нет. - она подошла ко мне, возвышаясь и смотря сверху вниз, натянутая, как струна.- Да что с тобой такое, Мактагер?

Я полагала, что вопрос риторический и лишь опустила взгляд на свои изношенные пуанты, однако пауза, которая затягивалась, говорила о том, что от меня ждут ответа.

- Простите, мисс Уоллис, я не знаю в чем дело.- это было ложью. Я знала в чем дело. Дело в моей матери, о которой я не знала ничего, но теперь, благодаря дедушке, хоть немного копнула глубже.

Всё мои мысли были заняты ею - девушкой, что умерла семнадцать лет назад, рожая меня. Отец упорно молчал и каждый раз, стоило мне её упомянуть, он становился холоднее, чем обычно, хотя могло показаться, что больше и не куда. Мыслей слишком много и в голове просто не осталось места для балета. Я не могла думать о том, как выполнить то или иное па, не могла думать о том, достаточно ли я тяну носок, не могла думать о том, правильно ли я выполнила аттитюд.

Нет ничего лучше, чем время, которое ты проводишь в зале.

Так постоянно говорит мисс Уоллис, мой хореограф, женщина лет тридцати с грубыми и орлиными чертами лица. Она жесткая, резкая и холодная, словно из камня. Все балерины такие и я с ужасом понимаю, что одна из них.

Кожа моя мертвенно бледная, русые волосы всегда туго стянуты в боббиту, а всё тело истощавшее, но жилистое и холодное. Я точно полумертва. Я одинока, холодна. Я балерина и это моя участь - быть одинокой.
В реальность меня вернул, режущий слух, голос Триши :

- Ты постоянно где-то витаешь, твои движения неясные, взгляд затуманенный. Спустись с небес на землю, Хоуп.- она дотронулась до моего плеча, в жесте, который по идее должен быть успокаивающим, но Уоллис сделала это так, что по моему телу ,волна за волной, побежали мурашки.

Эта женщина пугала меня до чертиков. Слишком суровый взгляд, слишком длинные ноги, слишком резкие линии. В ней всё было слишком, кроме губ. Чувственные и пухлые. Они будто вовсе не принадлежали этому лицу и вводили в заблуждение.

- Спасибо, мисс Уоллис. Честно говоря, я не важно себя чувствую. Могли бы мы перенести урок?

Она пронзила меня таким взглядом, будто видела, что я лгу, но все таки согласилась.

Пока я выходила из тренировочного зала, она не произнесла ни слова и эта тишина резала сильнее, чем её колючий голос.

Как только дверь за мной закрылась, я облегченно вздохнула и моментально стянула с себя пуанты. С грустью взглянула на раны, что присутствовали на каждом пальце. Они кровоточили постоянно и уже стали частью меня, что принимать я никак не хотела. Так же, как и, не присущее моему возрасту, безразличие.

Балет сделал из меня бесчувственное, холодное создание. Робота.

Переодевшись, я вылетела из школы танцев, попутно набирая текст сообщения.

"Заеду к тебе на работу. Надо поговорить."

Чем ближе я подходила к офису отца, тем сильнее становилась дрожь. Я боялась этого разговора, но ещё больше я боялась неизвестности. Семнадцать лет я пыталась молчать, не спрашивать, ведь видела, что отец до сих пор не пережил то, что случилось. Я знала наверняка, что внутри Нила Мактагера не было ничего, кроме незаживающей, кровоточащей раны.

Отец любил меня настолько, насколько это было возможно и головой я вроде понимала, что он не смог пережить её, что упоминания о ней приносят ему боль, но всё равно злилась.

Безумно.

Я хотела услышать от него о матери, о том какой она была, но вместо этого всегда выставлялась за дверь, будто за провинность.
До недавнего времени мне не было известно даже её имя, но спасибо Эштону, моему дедушке, за то, что нашел в себе силы заговорить о ней.

Её звали Розмари.

И вот теперь, чувствуя некое предательство, я наплевав на чувства отца, ввалилась к нему.

Он, как и обычно, был одет в деловой костюм и сидел спиной ко мне, смотря на вид, что открывало ему окно во всю стену. Его светлые волосы были в беспорядке, две верхние пуговицы рубашки расстегнуты, а в руке стакан с янтарной жидкостью. Он снова пил, с чем я уже смирилась.

Когда я зашла к нему, он не оборачиваясь заговорил:

- Я же велел отменить все встречи! Какого черта? - раздраженно фыркнул он.

-Пап, нам нужно поговорить.- я сжала руки в кулаки, чтобы унять дикую дрожь. Меня трясло, как осиновый лист.

Отец развернулся и его брови исчезли под белесой челкой, падающей на лоб. По его виду я поняла, что сегодня он думал о ней больше обычного. Он был разбит намного сильнее. Это было видно в его глазах, в прошлом пронзительно голубых, но сейчас потерявших цвет. В его волосах, которые обычно он зачесывал назад, ввиду солидной должности.

Отсутсвие галстука говорило всё о том же.

-Хоуп, о чем ты хочешь поговорить? - он произнес это так безразлично, что нервы сдали и я забыв о его боли, ударила по слабому месту .

- Мне надоело. Расскажи мне о Розе. - настойчиво и слегка повысив голос, бросила я.

Нил, сейчас у меня не поворачивался язык назвать его папой, сжал челюсть так, что зубы чуть ли не скрипели, а затем взяв себя в руки, он медленно произнес:

-Не смей произносить её имя.

От слов отца, я на время растерялась, но потом вспыхнула.

- А то что? Не будешь меня замечать?- я выразительно выгнула бровь.- Ты и так забил на меня, лелея свою боль, сранный ты эгоист. - сквернословие было мне не свойственно, да и вообще какие-то эмоции, но сейчас я себя не узнавала. Впрочем это было приятным удивлением. Впервые за свои семнадцать лет я почувствовала себя по- настоящему живой и способной чувствовать.

Нил резко подскочил с грохотом ставя стакан.

-Убирайся немедленно!- он больше не пытался себя сдерживать, каждое его слово сочилось яростью и скорбью.

Я слабо хмыкнула и сказала то, что вертелось в голове:

- Я росла сама. Без тебя, потому что ты , эгоистичный мудак, который годами считает себя мучеником. Да ты потерял её и это больно. Но знаешь что ещё больнее?- я выдержала паузу и продолжила.- Больнее расти не зная ничего о своей маме. С каждым годом я всё больше думала о ней, но ничего не знала. Все свои семнадцать лет я теряюсь в догадках, в перерывах между балетом. Я одна. У меня нет родителей, при живом отце. Я даже не чувствую себя человеком, всего лишь бесчувственной машиной. И спасибо за это тебе. Я тебя ненавижу.- говорила я медленно, чеканя каждое слово и вкладывая, как можно больше желчи.

Мактагер стоял уперевшись руками в стол и смотря куда-то в пол. Он тяжело дышал, но когда он заговорил, голос его был ровным.

-Убирайся, Хоуп. Оставь меня одного.

Несмотря на то, что внутри меня буквально разрывали эмоции, я спокойно вышла из кабинета. Как только я закрыла за собой дверь, в неё же, с другой стороны, влетел, как я полагаю ,стакан, рассыпаясь на осколки.

Невольно я вздрогнула и потеряла контроль. Слезы сначала медленно, а затем с бешеным ритмом покатились по щекам, падая на темно синее платье.
Чтобы утихомирить истерику, на улице я завернула в первый же переулок и расслабилась. Здесь я могла выплакать все эмоции, а затем вновь натянув маску безразличия, отправиться домой.

Именно так всё и сложилось. Выйдя из переулка я вновь чувствовала себя пустой и бесчувственной. Механической балериной, такой же, какими украшают музыкальные шкатулки.

Надев наушники, я пешком направилась домой, мягко ступая по асфальту.

Один из немногих плюсов балерин, легкая и беззвучная походка, словно кошачья. Сперва носок, затем пятка.

Не помню сколько я шла, потеряла счет времени, но домой я зашла, когда теплое июньское солнце сменила луна. Знойный день сменила не менее жаркая ночь.

Швырнув сумку куда-то в сторону, я просто направилась в комнату и легла. В этот самый момент произошло то, что мне совсем не свойственно.

Я снова расплакалась.