Интим
Понедельник. 08:30. Лесопарк.
Холодный утренний туман цеплялся за голые ветки. Лиза стояла над телом, её лицо было белым.
— Кристин! Проснись, чёрт возьми! Опять! — её крик резал тишину. — Нет пальца. Тот же почерк. Мы посадили не того! Это же очевидно даже слепому!
Кристина смотрела на аккуратный, будто хирургический разрез на месте фаланги. В голове всплыл чистый, почти эстетский образ: тонкое лезвие, входящее в плоть без усилия. Как разрезают дорогую ткань.
— Что я могу сделать? — её голос прозвучал устало и пусто. — Это совпадение. Статистика.
— Какое, нахрен, совпадение?! — Лиза встала перед ней, перекрывая вид на труп. — Очередной «друг» вашего музыканта? Или у тебя есть другое объяснение?
— Стой, — Кристина присела на пенёк, ощущая, как холод сырости проникает сквозь тонкую ткань юбки. — Мы посадили Буратова. У него была база, ну, закладчики там. Его люди могли продолжить. Или... это кто-то, кто мстит за него.
— Блестяще, — язвительно сказала Лиза. — А выйти на них как? Все звонки — к мамам и подружкам. Круг замкнулся.
— Это не моя работа! — вырвалось у Кристины, и в её голосе впервые зазвучала настоящая, детская беспомощность. — Я не училась быть следователем! Я не хочу решать, кто жив, а кто умрёт! Я просто хочу...
Она не договорила. «Я просто хочу, чтобы всё было как раньше. Или чтобы этот кошмар хоть как-то обрёл смысл».
Лиза, посмотрев на неё, внезапно выдохнула, и гнев в её глазах сменился на что-то похожее на жалость.
— Ладно. Соберём улики. Дальше — видно будет.
Вторник. Вечер. Их квартира.
Дима лежал рядом, его пальцы медленно водили по её животу, оставляя невидимые следы.
— Я тебя люблю, — прошептал он, и в его голосе не было ни пафоса, ни игры. Была какая-то удивлённая, почти робкая констатация. — Ты какая-то... нереальная. Совершенная.
Он приподнял краешек её белой майки, и его губы коснулись кожи чуть ниже пупка. Поцелуй был влажным, тёплым, бесконечно медленным.
— Ты... будто создана для того, чтобы на тебя смотрели. Для обложек. Для искусства.
Его восхищение было таким откровенным, таким физическим, что у неё перехватило дыхание. Она чувствовала себя не объектом желания, а шедевром, который наконец-то оценили по достоинству.
Её рука скользнула вниз, к пуговице на его джинсах Rick Owens. Она расстегнула её с нежностью, с которой развязывают ленту на дорогом подарке.
— Дима... будет интимнее, если ты будешь таким же, — она сама стянула с себя майку, и холодный воздух коснулся кожи. — Ты... превосходен. — Она наклонилась к его уху, и её шёпот был густым, как мёд. — Твоё тело, твой запах... всё.
Он, улыбаясь, достал сигареты, закурил одну, вставил вторую ей в губы. Дым смешался между ними, создавая личный, маленький ритуал.
— Ты знаешь... я раньше снималась, — вдруг выпалила она, лёжа на животе и глядя в стену. — В эротике. Для взрослых сайтов.
Он приподнялся на локтях. Не было ни шока, ни осуждения. Только интерес.
— Правда?
— Да. Не для денег. Мне... не хватало внимания. Настоящего. Такого... обжигающего. — Она повернулась к нему.
— Поэтому ты для меня... ты и есть это внимание. Воплощённое. Ты пахнешь... не просто мужчиной. Ты пахнешь тем самым запретным желанным, ради чего я всё это и делала.
— Да мне плевать, кем ты была, — он сказал это так просто, что в это невозможно было не поверить. — Если бы ты была самой отъявленной... — он искал слово.
— Шлюхой? — подсказала она.
— Да. Всё равно. Ты для меня — самая чистая. Самая настоящая.
— Да в прошлом ты порнозвезда, — медленно протянул Кай, и его глаза блестели в полумраке не осуждением, а странным, почти болезненным восхищением. — Но я на это закрываю глаза.
Его пальцы мягко провели по её щеке.
— Кристина, если бы ты была самой грязной шлюхой во всей Москве, — прошептал он, и его голос сорвался на хрип, — я бы любил тебя ни капли не меньше. Ты — самое настоящее, что со мной случалось.
Но слова уже не доходили до неё. Они разбивались о стену нарастающего внутри гула — потребности действовать, владеть, доказывать. Она спустилась ниже, её пальцы уверенно обхватили его. Она набрала в рот слюны, чтобы скользило лучше, быстрее, и взяла его в рот.
Его тихие стоны были просто белым шумом, фоновым сопровождением её сосредоточенности.
— Кристин... Крис, погоди... — его ладонь легла ей на макушку, не толкая, а скорее пытаясь установить контакт.
Она знала, что будет дальше. Знала, что в кульминации любое продолжение станет уже не наслаждением, а почти болью — чувствительной, неприятной. И именно этого она и хотела. Не причинить вред, а — дойти до предела. До той грани, где наслаждение переходит в перенасыщение, в дискомфорт. Увидеть, что он выдержит ради неё.
Он застонал громче, его бёдра дёрнулись — сигнал. Она не остановилась. Сжала его сильнее рукой, ускорила движение головы, заглатывая глубже, пока его тело не свела судорога, а голос не сорвался на хриплый, прерывистый крик, в котором было и наслаждение, и мольба:
— Хватит... Кристина, стой...
Только тогда она отпустила его, позволив последним судорогам пройти уже без её участия. Сглотнула, чувствуя характерную горечь на языке. Подняла на него взгляд.
Он лежал, закинув руку на лоб, грудь вздымалась часто и глубоко. Выглядел он не отвратительно-удовлетворённым, а... опустошённым. Покорённым до самого дна.
— Ты... сучка, — выдохнул он, но в этом не было оскорбления. Это была констатация факта, сказанная с усталым обожанием. — Настоящая.
Кристина улыбнулась уголком губ, смутно довольная. Она легла рядом, повернулась к нему.
— Ну что, — бросила она вызов, глядя ему прямо в глаза, свои губы, блестящие от слюны и его семени, она даже не вытерла. — Поцелуешь?
Он не заколебался ни на миг. Не сморщился, не отвернулся. Он притянул её к себе рукой за шею и впился в её губы поцелуем — глубоким, влажным, без тени брезгливости. Он словно пил её, смешивая её вкус со своим собственным, доказывая, что никакая «грязь» прошлого или настоящего для него не существует. Только она. Со всем, что она принесла с собой.
Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, он прижал её голову к своему плечу.
— Больше никогда не называй себя шлюхой, — прошептал он ей в волосы. — Для меня ты — святая. С немного... извращёнными обрядами.
И она, прижавшись к его горячей коже, впервые за долгое время почувствовала не тревогу, а что-то вроде покоя. Потому что в его безусловном принятии, даже такого, была та самая правда, которую она тщетно искала на месте преступлений.