Малышка
Среда. Тишина на кухне была звенящей, густой, как сироп. Кристина сидела, уставившись в черный экран ноутбука, в котором отражалось её собственное искаженное лицо. Дима осторожно коснулся её плеча — лёгкое, тёплое прикосновение, которое раньше заставляло её вздрагивать от желания. Теперь же из её горла вырвалось животное, сиплое шипение:
— Уйди.
Он ушёл. Не спросив, не попытавшись обнять. Просто растворился, как призрак. И в этом было самое страшное — его послушание. Будто он знал, что внутри неё срабатывает какой-то спусковой крючок, и боялся его.
Она не просто думала, что он убийца. Она знала. Знала костями, нутром, каждым нервом, который звенел в такт одной-единственной мысли: все убитые — его друзья. Цепочка была слишком идеальной, чтобы быть случайностью. Сережа, Костя... даже тот незнакомый парень из Кусково — оказывается, был тем самым бывшим продюсером, с которым у Димы были тёмные, неразрешённые счёты. В её голове, словно на киноплёнке, проносились обрывки: его странное спокойствие, его провалы в памяти, его пустой взгляд в ванной. Не равнодушие. Предвидение. Он знал, что будет дальше.
Она глотала кофе, чёрный, обжигающий, отвратительный. Горечь прожигала горло, но она не останавливалась. Это был ритуал очищения. Наказания. Её пальцы лихорадочно бегали по клавиатуре. «Дима Ицков». «Вайперр». «Скандалы». Десятки фотографий. И вот он — кадр из старого интервью. Он молодой, улыбается, и на его шее — та самая цепочка. Диоровская. Винтажная. Ту самую, которой он так гордился: «От бабушки, ей Богу». На экране она блестела, как змеиная кожа.
Её собственные пальцы потянулись к шее, к месту, где он оставлял поцелуи. Там словно оставался отпечаток этого металла. Отпечаток орудия.
Она открыла новую вкладку. Слова вбивала с какой-то одержимостью, будто заклинание. «Серийный убийца цепочка отрезание пальцев». И тут — выстрел в упор. Статья. Пожелтевшая, из архивов. «Иван Михеев. Прозвище „Ювелир". Подозревается в убийстве четырёх человек. Характерный почерк — нанесение узора в виде цепи на тело жертвы. Пропал без вести в 2018 году».
Мир не поплыл. Он резко, с леденящей чёткостью, встал на свои места. Щелчок в мозгу, громче любого выстрела.
«Ебанный засранец. Он даже имя себе поменял. Чтоб я его не нашла».
Всё. Конец. Падение в бездну было стремительным и полным. Она нашла. Она поймала монстра. И монстр спал в её постели, целовал её питомцев, пил её чай.
Теперь это знание жило в ней отдельной, раковой тканью. Она смотрела на него за ужином, а видела только то, как его руки — эти красивые, артистичные руки с тонкими пальцами — держат нож, шпильку, лопату. Она слушала его рассказы о музыке, а слышала только тихий хруст кости. Она ждала. Собиралась с силами, как пружина. Она выберет момент. Она поставит его перед фактом. И тогда... тогда он сядет. Или умрёт. Ей было уже всё равно. Лишь бы этот кошмар закончился.
Пятница. Они лежали в постели. Сумерки окрашивали комнату в сизые, грязные тона. Его губы обжигали кожу её груди, его язык выписывал знакомые круги. Её рука механически двигалась внизу, чувствуя его ответный жар, его учащённый пульс. Всё было как всегда. И в этом «как всегда» таилась чудовищная ложь.
Она закрыла глаза, чтобы не видеть его лица. На секунду. А когда открыла — всё изменилось.
Лицо над ней было искажено не удовольствием, а какой-то хищной, нечеловеческой гримасой. Глаза, всегда такие тёмные и глубокие, стали плоскими, блестящими, как у зверя в свете фар. Это был не Дима. Это был Иван Михеев. Зверь из газетной вырезки. Из её кошмаров.
— Кристиночка, — прошипел он, и его голос был липким, как патока, и острым, как лезвие. — Ты угадала, умничка. Да, это я. Всё это — я. — Его пальцы впились ей в плечи. — А следующая... следующая будешь ты. Ты ахуенно сосёшь, кстати. Жалко терять.
Он потянулся к тумбочке. Рука двинулась к ящику. К ящику, где она случайно видела старый шприц неделю назад и не придала значения.
Тело сработало раньше сознания. Годы тренировок, инстинкт самосохранения, заглушённый любовью, проснулись одним рывком. Она выскользнула из-под него, как угорь, свалилась с кровати и бросилась на кухню. Её пальцы нашли рукоять поварского ножа — длинного, острого, того самого, которым они вместе резали стейк два дня назад.
Она вернулась в спальню, держа нож перед собой. Он стоял посреди комнаты. И снова щелчок. Искажение прошло. Перед ней снова был Дима. Её Дима. Красивый, испуганный, с широко открытыми глазами.
— Малышка... что ты делаешь? — его голос дрожал. Он протянул к ней пустые руки. — У меня ничего нет! Смотри! Я не хочу тебя пугать!
И снова — щелчок. Реальность надломилась, как плёнка. Испуганный парень исчез. На его месте снова стоял Он. С шприцем в руке. В другой руке — её же бокал с недопитым красным вином. Он отхлебнул, смакуя, и улыбнулся кроваво-красной улыбкой.
— Трезвый — я злой, — произнёс он голосом, от которого кровь стыла в жилах.
Она не думала. Не кричала.
Нож вошёл в его живот с глухим, влажным звуком, который она слышала тысячу раз на вскрытиях. Но это было иначе. Тепло. Сопротивление мышц. Он ахнул, не крик, а выдох удивления. Она не вытащила нож. Она провернула его. Потом вытащила и воткнула снова. И снова. И снова. Рука двигалась сама, методично, почти профессионально.
Она не целилась. просто уничтожала. Уничтожала источник этой боли, этого страха, этой всепоглощающей лжи, которая называлась «любовь».
— За... что... — захрипел он, уже падая на колени, глядя на неё стеклянными, непонимающими глазами. В них снова мелькнул тот самый, знакомый, человеческий Дима. На миг. Потом погас.
Она стояла над ним, тяжело дыша, вся в алых брызгах. На полу растекалась тёмная лужа, пропитывая дорогой персидский ковёр, подарок отца. Пахло железом, кишечными газами и её собственным потом. Она уронила нож. Он со звоном ударился о паркет.
Потом она легла рядом с ним. На спину. Уставилась в потолок. Рука её лежала в липкой луже. Она не чувствовала отвращения. Только пустоту. Абсолютную пустоту. Он не подавал признаков жизни. В комнате было тихо, только тикали часы на кухне. Она пролежала так три часа. Смотрела, как тень от окна ползёт по стене. Думала, что надо бы помыть руки. Что коты, наверное, голодные.
Через три часа. Дверь взломали. Ворвались люди в форме. Яркий свет фонарей ударил в глаза. Кто-то крикнул: «Боже мой!» Кто-то схватил её за руки, грубо скручивая за спину. Она не сопротивлялась. Её увели от тела, но она обернулась, чтобы посмотреть в последний раз.
На полу, в центре комнаты, лежало нечто, лишь отдалённо напоминающее человека. Месиво из плоти, тряпок и крови. И рядом, в этом месиве, тускло поблёскивала та самая диоровская цепочка. Бабушкина цепочка.
А потом в дверях появилась её мать. Мать-следователь. Её лицо не было искажено горем. Оно было холодным, каменным, профессионально-оценщицким. Она смотрела на свою дочь, на этот ад, который та устроила, и в её взгляде не было слёз. Было лишь тяжёлое, окончательное понимание. Диагноз, поставленный много лет назад и наконец подтверждённый.
Кристину выводили из квартиры. Из её крепости. Из её сумасшедшего дома. Она прошла мимо испуганно жмущихся в углу питомцев, мимо сумок с брендовыми покупками, мимо разбитого зеркала, в котором когда-то отражались они вдвоем — красивые, идеальные, ненастоящие.
Она шла, и её разум, наконец, полностью и бесповоротно, раскололся на две части.
В одной остался Дима — нежный, любящий, её спасение.
В другой — Иван Михеев — чудовище, которого она уничтожила.
И она так и не поняла, убила ли она сегодня монстра. Или просто добила последний островок своей собственной, съехавшей с катушек, реальности.
********
Финал был стремительным и необратимым. Когда мать, её мать-следователь, вцепилась в неё, тряся, и врезала в сознание правду как ножом — «Дима давно умер! Это не он!» — кричала мать.