Пролог. В темноте.
Восемнадцать лет назад. Филадельфия.
Город грехов, Филадельфия, в ту ночь была не матерью, а мачехой. Луна, бледный и равнодушный свидетель, тонула в жиже низких, рваных облаков, лишь изредка проливая на землю призрачный, серебряный свет. Воздух был густым коктейлем из запахов перегретого асфальта, гниющего мусора и далекого, соленого дыхания Делавэра. Город выл многоголосой симфонией сирен, далеких гудков и невнятного гула, что сливался в один сплошной, тревожный гул.
И в этой гигантской, безразличной машине из бетона и стали затерялись две крошечные, хрупкие шестеренки — два ребенка, бредущие по жутким переулкам ночного города.
Они сбежали. Сбежали от криков, от хлопающих дверей, от тяжелого воздуха дома, где слова были остры, как ножи, а тишина — гуще патоки. Их побег был не приключением, а актом отчаяния. И чтобы их никто и никогда не нашел, они инстинктивно устремились туда, куда даже страж ночи боялся заглядывать, — в тот самый переулок, чья дурная слава была высечена на стенах похабными граффити и засохшими пятнами неизвестно чего. Здесь крали кошельки, сумки, достоинство и даже самих людей. Это было брюхо города, его пищеварительный тракт, перемалывающий судьбы.
Этхан и Габби. Два имени, два щита против всего мира. Этхан, мальчуган с волосами цвета воронова крыла и глазами, в которых плясали отблески далеких звезд, хоть и не видел их сквозь копоть облаков. Он был старше на пять лет, хоть по ощущению — на целую вечность. Его маленькая рука сжимала крохотную, холодную ладонь Габби.
Ее глаза были не просто зелеными. Это были все зеленые листья лета, собранные в двух омутах. В них плескалась тихая заводь, солнечные зайчики в траве и шелест молодой листвы. Сейчас в этих глазах плавала паника, отраженная в слезах, что не решались упасть.
— Этти, они за нами? — прошептала она, и ее голосок был похож на шелест опавшего листа. — Мне страшно...
Ее слова затерялись в гуле города, но он их уловил. Он всегда улавливал каждую ее ноту. Этхан остановился, развернулся к ней. Он взял ее за руку, а своей второй, маленькой, но удивительно твердой рукой, тихо потеребил ее темные, шелковистые волосики. В его прикосновении была вся вселенная обещаний.
— Тихо, Габби, — его голос был низким, не по-детски серьезным. В нем не было страха. Был металл. Была клятва. — Я не отдам им тебя. Я защищу тебя, но не отдам тебя им. Никогда.
Он посмотрел ей прямо в ее летние глаза, пытаясь своим взглядом согреть ее леденящий ужас. Потом своим пальчиком он мягко дотронулся до кончика ее носа. Этот жест был их ритуалом, их тайным знаком, островком нормальности в бушующем океане мира.
— Ты, — произнес он, и это слово прозвучало как финальный вердикт, — всегда под моей защитой. Моя.
И в этот самый миг, когда слова еще висели в воздухе, из глубины переулка, из-под сломанной арки, ведущей в никуда, родилась тень. Нет, две тени. Они отделились от общей тьмы, как капли смолы. Это были два взрослых мужчины. Их поступь была тяжелой и мерной, словно удары погребального колокола. Луна на миг выскользнула из облаков, и ее свет выхватил из мрака грубые, обезличенные черты, жирные пятна на куртках, блеск металлической пряжки.
— Дети! — прогремел голос.
Он был не просто громким. Он был физическим ударом, сбивающим с ног. Габби вскрикнула и вжалась в Этхана. Мальчик выставил вперед плечо, став живым щитом. Его сердце колотилось, как птица в клетке, но его взгляд был неподвижен.
Мужчины подошли вплотную. Они пахли потом, дешевым табаком и чем-то кислым, животным. Первый, более крупный, с лицом, как бесформенный кусок теста, наклонился.
— Заблудились, птенчики? — сипло прошипел он.
Его рука, огромная, с грязными ногтями, потянулась не к Этхану, а к Габби. Она потянулась, чтобы оторвать ее, утащить в свою часть тьмы. В этот миг время замедлилось, растянулось, как резина.
Этхан не думал. Сработал инстинкт древнего зверя, инстинкт защиты своей стаи. Он бросился вперед, как разъяренный котенок, вцепившись в руку насильника. Он не бил — он уничтожал. Его маленькие кулачки со всей силой, на какую был способен его хрупкий организм, обрушились на больные, уязвимые места огромного тела: в пах, в солнечное сплетение, в горло.
— Отпусти ее!! Пусти! — его крик был не детским визгом.
— Этти! Помоги! — голос Габби был полным чистого, неразбавленного ужаса.
Большой мужчина зарычал от боли. Маленькие кулачки жгли его, как раскаленные иглы. Он отпустил Габби, но его ярость, дикая и неконтролируемая, нашла новый выход. Он взглянул на мальчика, этого черноволосого демона, посмевшего бросить ему вызов.
— Ах, ты мелкий ублюдок!
Его рука, та самая, что только что тянулась к Габби, схватила Этхана за шиворот и оторвала от земли. Мальчик затрепыхался, как пойманная птица, но хватка была железной.
— Ты у меня заплатишь, — проскрежетал мужчина, и в его глазах вспыхнул огонь садистского удовольствия.
Мир для Габби сузился до одной точки: до лица Этхана, искаженного гримасой боли и ярости, и до спины чудовища, что уносило его в темноту.
— Этти!!! Отпустите его! — ее крик пронзил ночь, чистый и острый, как лезвие. Он был мольбой, проклятием и отчаянием, слитыми воедино.
И тогда Этхан, повисший в воздухе, пойманный, но не сломленный, встретился с ней взглядом. В его глазах не было страха. Там было приказание. Последний, самый главный приказ.
— Габби, беги! — закричал он, и его голос сорвался на высокой ноте, но в нем была такая сила, такая неоспоримая воля, что она пронзила ее паралич. — Беги!!
Этот крик стал толчком. Он вонзился в нее, как шпора. Ее ноги, ватные и непослушные, вдруг ожили. Она развернулась. Она побежала. Не оглядываясь, подчиняясь последней воле своего защитника. Ее маленькие ноги стучали по булыжникам, ее темные волосы развевались за ней как знамя. Она бежала, а его крик «Беги!!» горел у нее в ушах, становясь ее пульсом, ее дыханием.
Она вылетела из переулка на пустынную улицу, залитую неестественным оранжевым светом фонарей. Она бежала, не зная куда, пока не рухнула у стены какого-то склада, вся в слезах, в грязи, в отчаянии.
А в переулке разворачивалась своя драма. Второй мужчина, более тощий и молчаливый, нервно засмеялся.
— Ну и звереныш. Что с ним делать, Мик?
Мик, тот самый, что держал Этхана, оскалился.
— Поучим уму-разуму. Наглядно.
Он швырнул мальчика на землю. Этхан ударился спиной о мостовую, боль пронзила его, но он тут же вскочил на ноги, готовый снова драться. Но противник был слишком велик. Сильный удар в голову ошеломил его. Мир поплыл, зазвенел в ушах. Он почувствовал, как его волокут куда-то, вглубь переулка, к какой-то ржавой двери.
И тут, в самый последний момент, когда дверь уже скрипела, готовясь поглотить его, Этхан совершил свой последний акт отчаянного сопротивления. Рука Мика была рядом с его лицом. И мальчик, собрав всю свою ненависть, весь свой ужас, всю свою ярость, впился в нее своими острыми, как у молодого хищника, зубами. Он вгрызся в плоть так, что почувствовал соленый вкус крови на языке.
Мик взревел от неожиданной, дикой боли.
— А-а-а-а, тварь!
Он отшвырнул Этхана от себя. Мальчик отлетел в сторону, ударившись о мусорный бак. Сознание помутнело. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его, — это свет. Не лунный, а яркий, белый, режущий. Свет фар. И рев мотора. Грубая дверь, в которую они его тащили, с грохотом захлопнулась. Тени мужчин растворились. А свет фар приближался.