Глава 1. Миссис Доррес.
Восемнадцать лет спустя.
Габриэлла
Шум машин — нескончаемый, пронзительный рев, перемежаемый клаксонами и воем сирен — отдавался в моих ушах, словно сотни патронов стреляли по внутренней стороне черепа. Каждый выстрел был напоминанием: время уходит. Оно сочилось сквозь пальцы вместе с потом, стекающим по позвоночнику под дешевой синтетической тканью платья. Я стояла на углу Пятой авеню и 42-й улицы, пытаясь продать прохожим хоть несколько своих изделий, но мир проносился мимо, слепой и глухой, как стая блестящих, бездушных рыб.
У каждого была своя драма, свой ад, своя спешка. Мужчины в идеально отутюженных костюмах смотрели сквозь меня, их взгляды прилипали к экранам смартфонов, где прыгали цифры биржевых котировок, куда более важные, чем чья-то жизнь. Женщины в замшевых лодочках цвета марсала, пахнущие дорогим парфюмом и властью, щурились, словно я была пятном на безупречном фасаде их дня. Мои руки, грубоватые от глины и глазури, сжимали хрупкие фигурки — маленьких птиц с раскрытыми крыльями. Символы свободы, которую я сама, казалось, утратила еще до рождения. Я лепила их долгими ночами в нашей душной каморке, пока мама спала, измученная болью. Каждая птица была криком в тишину, мольбой, запечатленной в обожженной глине.
«Маме на операцию». Эти четыре слова стучали в висках в такт бешено колотящемуся сердцу, отбивали ритм на облупленных фасадах небоскребов. Иначе — тишина. Бесконечная, всепоглощающая тишина. Она умрет, и я останусь одна. Одна в этом городе-чудовище, которое умеет только поглощать, никогда — отдавать. Это знание было острым осколком стекла, засевшим глубоко в груди, причинявшим боль с каждым вдохом.
И тогда я увидела его.
Не заметила — именно увидела, будто яркий луч прожектора выхватил его из серой массы. Он вышел из длинного, сияющего лимузина цвета воронова крыла, который притормозил у тротуара с мягким шипением тормозов, звуком абсолютной, дорогой покорности. Дверь открылась беззвучно, и появился он.
Статен. Это слово родилось в мозгу первым. Он был вырублен из гранита и темного дерева — широкие плечи, узкие бедра, осанка, в которой читалась привычка повелевать. На нем было пальто из тончайшей шерсти цвета ночной бури, оно сидело на нем так безупречно, словно было второй кожей. Ветер, игравший на перекрестке, шевелил его темные, идеально уложенные волосы, отбрасывая прядь на высокий лоб. Он не спеша достал из внутреннего кармана сигару, обрезал кончик серебряным гильотинным ножом, поднес к губам и прикурил от платиновой зажигалки. Каждый жест был отточен, полон небрежной, почти скучающей власти. Он не смотрел по сторонам. Он допускал, чтобы мир существовал вокруг него.
Деньги. Они витали вокруг него почти осязаемой аурой. Не кричали, а шептались шелестом векселей, звоном идеально отчеканенных монет, холодным блеском стали. Они пахли дорогой кожей салона, кубинским табаком, суровой пряностью его одеколона и чем-то еще — озоном после грозы, опасностью. Он сделал неглубокую затяжку, выпустил струйку дыма, и она растворилась в смоге, будто и не была. В его позе, в наклоне головы читалось абсолютное, врожденное право брать то, что хочет.
Инстинкт выживания, острый и животный, заглушил робость, смыл усталость. Мозг пронзила единственная мысль: «Он может». Он может все. Спасти. Уничтожить. Пожалеть. Пройти мимо.
Я действовала, не думая. Схватила трех самых удачных, на мой взгляд, птичек — одну с бирюзовой глазурью на крыльях, другую с позолотой, третью, простую, терракотовую, самую первую из сегодняшней партии. Их холодная гладь впилась в мои потные ладони. Я бросилась к нему, скользя между потоками людей, как маленькая, запуганная рыбешка, осмелившаяся плыть навстречу акуле. Мое сердце колотилось где-то в горле, перекрывая все звуки.
— Господин! Господин, прошу вас! — Мой голос сорвался, звучал чужим, тонким и жалким на фоне городского гула. — Не желаете приобрести фигурки? Ручная работа, единственные в своем роде...
Он медленно, будто через силу, преодолевая невидимое сопротивление, перевел на меня взгляд. И все звуки мира словно выключились.
Его глаза.
Они были не просто темными. Они были как два обсидиановых озера, куда не проникал свет. Глубокими, бездонными колодцами, в которых тонуло все: и солнечный луч, и суета вокруг, и, казалось, само время. В них не отражалось ничего. Он оглядел меня. Не как человека — как предмет. Его взгляд скользнул по моим стоптанным балеткам, от которых ныли ступни, по дешевому, выцветшему от многочисленных стирок платью, слишком легкому для прохладного ветра, задержался на моих руках, сжимающих птиц, на моем лице — бледном, с синевой под глазами от бессонных ночей у маминой постели и дней бесплодного стояния здесь. В этом взгляде не было ни презрения, ни любопытства, ни даже привычного для богатых раздражения. Был холодный, аналитический интерес, словно он рассматривал неожиданный, незнакомый экземпляр, выловленный в мутной воде.
— Господин Доррес, отослать эту девушку? — Рядом, как тень, возник огромный мужчина в черном костюме и темных очках. Он был на голову выше того, кого назвали «Доррес», и шире в плечах. Его голос был низким, безличным, как скрежет металла.
— Нет. — Ответ прозвучал коротко, отрывисто, как щелчок предохранителя. Владелец этих темных глаз — Этхан Доррес — снова уставился на меня. — Сколько лет?
— Что? — Я не поняла, оглушенная собственным страхом, грохотом вернувшегося в уши города, пронзительным свистом такси где-то рядом.
Он слегка вскинул подбородок, и солнечный луч, пробившийся между крышами, скользнул по резкой, четкой линии его челюсти, по едва заметной выпуклости висок на скуле.
— Лет сколько? — повторил он, и в голосе его, бархатном и низком, послышались первые нотки нетерпения.
— Двадцать три... — выдавила я, пытаясь вдохнуть в голос твердость, достоинство, которых не чувствовала.
Он покачал головой, и в этом медленном движении было что-то от скуки, от разочарования. Двумя пальцами, с непринужденной, почти хищной грацией, он вынул сигару изо рта, разглядел тлеющий кончик на секунду и бросил ее на мокрую от прошедшего дождя мостовую. Дорогой ботинок из мягчайшей кожи поднялся и раздавил ее плавным, уверенным движением. Шелк и пепел. Конец.
— И что, девушка, в таком юном возрасте делает на улицах города, продавая... это, — он кивнул на мои фигурки коротким, резким движением подбородка, — а не сидит за учебниками в каком-нибудь милом колледже? Или, — его губы, полные и жесткие, изогнулись в подобии улыбки, — в объятиях какого-нибудь влюбленного мальчишки, который дарит тебе цветы вместо того, чтобы позволить торговать безделушками?
Его тон, эта сладковатая, ядовитая снисходительность, ранили больнее, чем прямое оскорбление. Они обнажали всю пропасть между нами. В горле закипела желчь — гремучая смесь отчаяния, унижения и дикой, неконтролируемой гордости.
— Если не хотите, так и говорите, черт подери, — прошипела я, и голос мой налился хриплой силой. Я развернулась, чтобы уйти. Чтобы скрыться, исчезнуть, раствориться в толпе, как и все, кого он, несомненно, не замечал. Чтобы унести с собой этот ком стыда и безнадежности.
Но я не успела сделать и шага.
Его рука — быстрая, как удар кобры, — обхватила мое запястье. Не грубо, не с силой, которая оставляет синяки. С неумолимой, стальной точностью. Его пальцы, длинные и горячие, сомкнулись вокруг моей кости, и их прикосновение было подобно удару тока. Мир опрокинулся, закружился, звуки снова поглотила внезапная глухота. Я вскрикнула — коротко, резко, по-звериному — и в следующее мгновение я уже была прижата к нему. К твердой, как скала, груди, к пальто, которое пахло опасностью, холодным ветром и дорогой шерстью. Его другая рука, широкая ладонь, легла на мою талию, прижимая так плотно, что я почувствовала каждый изгиб его мускулистого тела сквозь тонкую ткань моего платья, каждый жесткий сухожилий, каждую линию пресса. От него исходило тепло, странное, притягательное, пугающее.
Я замерла, парализованная шоком. Мое дыхание перехватило, сердце заколотилось где-то в горле, в висках. Я не могла пошевелиться. Могла только смотреть. Видеть каждую ресницу, густую и темную, обрамляющую его глаза, в которых теперь, в этой неестественной близости, плясали какие-то странные, испепеляющие искры — зеленоватые отсветы на черном обсидиане. Видеть крошечную родинку у угла его рта. Чувствовать его дыхание — ровное, спокойное, в разительном контрасте с моей паникой.
— Грязные словечки для такого милого, беззащитного ротика, Миссис Доррес, — прошептал он. Его голос, низкий и бархатный, обжег мне кожу, пролился за воротник платья, пополз вниз по позвоночнику, заставил мурашки побежать по всему телу.
Я не поняла. Мой мозг, затуманенный адреналином и страхом, отказался обрабатывать слова. «Миссис Доррес». Это прозвучало как абсурд, как насмешка.
— Доррес? — прошептала я, глядя в эти бездонные глаза, тону в них, чувствуя, как мое собственное отражение дрожит в их темной глубине.
Он наклонился чуть ближе. Его губы, такие выразительные и жесткие, почти касались моих. Расстояние между нами измерялось миллиметрами. От него пахло дорогим коньяком, дорогим табаком и чем-то неуловимо мужским, диким, первобытным — запахом власти и непознанной территории.
— Будь моей, — сказал он, и это не было вопросом, не было просьбой. Это был приговор. Обещание. Вызов, брошенный в самое сердце моего унижения. — Плата будет большой, гарантирую.
Мир сузился до одной точки — до его глаз, его руки, жгучей на моей талии, его слов, висящих между нами в зараженном воздухе, как проклятие или единственное спасение. Все остальное — шум города, толпа, мои птицы, разбросанные, наверное, по тротуару, мое прошлое, мое будущее — перестало существовать.
Он отпустил меня так же внезапно, как и схватил. Я отшатнулась, едва удерживая равновесие, словно земля ушла из-под ног, и я осталась парить над пропастью. Он еще секунду смотрел на меня, этот загадочный, прекрасный и пугающий Этхан Доррес, затем кивнул своему охраннику, тому самому молчаливому монолиту в черном, и, не оглядываясь, повернулся к лимузину. Дверца, будто почувствовав его приближение, беззвучно открылась, поглотила его строгую, мощную фигуру. Машина плавно тронулась с места и растворилась в потоке машин, оставив меня одну на тротуаре, сжимающую в пустой, дрожащей руке лишь ощущение его пальцев на запястье и карточку, которую он вложил мне в ладонь в последний момент, прежде чем отпустить.
Я разжала пальцы. На моей потной коже отпечатались следы. И лежала она — маленький прямоугольник из плотной, почти картонной бумаги кремового оттенка. Никаких украшений, эмблем. Просто четкий, острый шрифт, вытисненный черной краской:
ЭТХАН ДОРРЕС
И ниже — номер телефона. Всего десять цифр, которые выглядели как комбинация к сейфу, хранящему мою судьбу.
Он не дал мне времени. Не спросил имени. Он лишь бросил вызов и исчез, оставив после себя вакуум, пахнущий его сигарой и моим страхом.