Там, где подвластна лишь темнота

Руби.

Город в этот час был жутковатым и одновременно величественным. Небо над головой затянулось плотным, низким одеялом свинцовых туч, сквозь которые пробивалось не свет, а какое-то гнетущее, серо-лиловое сияние — отражение миллионов городских огней. Влажный, тяжёлый воздух, пахнущий выхлопами, дождём на асфальте и далёким запахом Гудзона, обволакивал кожу липкой пеленой. Я шла по тротуару, плотно вцепившись в капюшон Габриэллы, как будто она была не подругой, а непослушным, отбившимся от рук щенком, которого нужно было доставить по назначению, несмотря на все его отчаянные попытки улизнуть.

— Руби, пусти, я сама дойду!

— Заткнись и иди! Чтобы ты не сбежала в последний момент в какую-нибудь подворотню!

Она ковыляла рядом со мной, её шаги были неуверенными, будто она шла по раскалённым углям. Каждый её вздох, каждое её движение выдавали животный, почти физический ужас перед тем, что предстояло. Этот ужас заражал и меня, подпитывая мою ярость до состояния белого каления.

— Так, слушай сюда. Самый простой, самый дубовый способ решить любую проблему — это выяснить её в лицо. Не сидеть в углу, не глотать слёзы, не строить догадки, как дура! А взять и спросить. Прямо. В лоб. Поняла?

— Руби…

— Молчи! Я не закончила! Вот смотри. Мы сейчас идём не на казнь. Мы идём на… на разборки. Да. Но это не улица, это его территория. Самый безопасный способ вести себя на чужой территории — это быть собой. Не пытаться казаться умнее, сильнее, холоднее. Потому что любая фальшь будет видна за километр, особенно такому… сканеру, как он.

Я сама слышала, как это звучит — наивно, глупо, как советы из дешёвого женского журнала. Блин, да я была сейчас как мать-наседка, которая пытается помирить двух влюблённых голубков после их первой глупой ссоры. Или как тот самый психолог, в кабинете которого я никогда в жизни не была. Разница была лишь в том, что мои «голубки» были травмированным, сломленным человеком и эмоциональным инвалидом в броне из денег, а «ссора» больше походила на психологическую казнь.

 — Так, ты поняла?

— Что именно?

— Что ему сказать, когда мы туда доберёмся! Вот дуреха! Не смотри на меня такими глазами! Продумываем стратегию! Ты же не собираешься просто стоять и молча пускать пузыри?

Она молчала, глядя куда-то мимо меня, на поток машин. Я почувствовала, как моя решимость начинает давать трещину, подтачиваемая её апатией. Но нет. Я не отступлю. Я встряхнула её, не сильно, но достаточно, чтобы вернуть её внимание.

— Хорошо, слушай ещё раз. Запоминай. Правило первое: будь собой. Не пытайся играть в какую-то там оскорблённую королеву или плаксивую жертву. Ты — Габриэлла. Та, которая выдержала ад долгов, болезнь матери и его, чёртову, ледяную опеку. Эта. Покажи ему её. Просто услышьте друг друга, а не сбегайте от проблем!

Она медленно кивнула, но в её глазах не было уверенности.

— Правило второе. Говори от сердца. Делай то, что оно прикажет. Не думай, что будет правильно с точки зрения логики, этикета или его больного эго. Если хочешь кричать — кричи. Если хочешь плакать — плачь. Если хочешь спросить «почему?» — спрашивай. Но чтобы это шло отсюда.

Я ткнула пальцем ей в грудь, прямо над сердцем. Она смотрела на меня, и на её лице появилось выражение такого глубокого скепсиса, что я чуть не рассмеялась. Или не заплакала.

— Очень глупо звучит. Мы же не в романе. В жизни так не бывает.

— А ты представь, что да! Представь, что это самый дерьмовый, самый мыльный роман на свете, а ты — героиня, которой нужно выбить правду из замкнутого, страдающего миллиардера. Сыграй эту роль, если не можешь быть собой! Но сделай что-нибудь!

Она закрыла глаза на секунду, сделала глубокий, прерывистый вдох, будто готовилась нырнуть в ледяную воду.

— Хорошо. Поняла.

Этого было мало. Слишком мало. Но это было лучше, чем ничего. Я не стала её больше мучить. Просто кивнула и снова потащила её за собой, теперь уже по более тихим, но не менее внушительным улицам, где стояли те самые дома, о которых пишут в журналах.

Вот и он. Резиденция Дорреса. Не небоскрёб, а отдельно стоящее здание, перестроенное из старого склада. Минимализм, сталь, стекло, бетон. Выглядело как крепость. Холодной, неприступной, дорогой крепостью. Перед массивной дверью из чёрного матового металла я наконец отпустила её капюшон. Она стояла, съёжившись, глядя на эту дверь, будто на вход в ад.

— Ну что. Вспоминай правила. Будь собой. Говори от сердца.

Она ничего не ответила. Я вздохнула, подошла к неприметной панели домофона, встроенной в стену. Сердце у меня колотилось так, будто я собиралась ограбить банк. Я нажала кнопку вызова.

Прошло несколько мучительно долгих секунд. Затем из динамика раздался нейтральный, профессиональный мужской голос.

— Слушаю вас.

Я сделала глубокий вдох, собрала всю свою наглость в кулак и выпалила.

— Позовите Этхана Дорреса, с ним э-эх…

Я запнулась. Как её назвать? «Габриэлла Смит» звучало слишком официально и ничего не значило. «Та девушка» — унизительно. Мозг лихорадочно работал, и на язык само просилось что-то громкое, что-то, что не оставит шанса для отговорок.

— …с ним хочет поговорить его жена!

Рядом раздался тихий, астматический звук. Я обернулась. Габриэлла смотрела на меня с открытым ртом, её глаза были круглыми от чистого, неразбавленного ужаса.

— Жена???

Из домофона донёсся тот же голос, но в нём появились лёгкие, едва уловимые нотки… изумления? Нет, скорее, повышенного внимания.

— Жена господина Дорреса?

И тут Габриэлла, будто очнувшись от столбняка, рванулась к панели, оттолкнув меня локтем.

— Тео! Это я, Габриэлла! Впустишь?

Наступила пауза. Я замерла, ожидая чего угодно — грубого отказа, насмешки, вызова охраны. Но вместо этого щёлкнул замок, массивная дверь отъехала в сторону с тихим шипением, и в образовавшемся проёме появилась фигура.

Теодор. Высокий, широкоплечий, одетый в безупречный, но не кричащий тёмный костюм. Его лицо было изборождено морщинами и шрамами, но в тёмных, внимательных глазах не было угрозы. Он смотрел на Габриэллу, и в его взгляде я прочитала… что-то вроде усталой теплоты.

 — Госпожа. Проходите. Господин Этхан… он в кабинете.

«Милый», — промелькнуло у меня в голове глядя на его сдержанную, но не враждебную манеру. Странная мысль, но в этой каменной крепости он казался единственным тёплым, человечным элементом.

Габриэлла кивнула, неуверенно переступила порог. Я последовала за ней, чувствуя на себе тяжёлый, оценивающий взгляд телохранителя. Внутри было не лучше, чем снаружи. Просторное, высокое пространство в стиле богатых особняков, черно-золотая мебель, холодные материалы. Воздух был идеальной температуры и чистоты, но в нём не чувствовалось жизни. Это был музей или штаб-квартира, но не дом.

Теодор молча повёл нас через гостиную, мимо огромного, пустующего камина, к широкой лестнице из полированного бетона и стали. Наши шаги гулко отдавались в этой пустоте. Я шла позади, наблюдая за спиной Габби. Она шла, выпрямившись, но её плечи были напряжены до предела.

Теодор остановился перед высокой дверью из тёмного дерева. Он обернулся к Габриэлле.

— Он внутри. Ждёт.

Это прозвучало странно. «Ждёт». Как будто он знал, что мы придём. Или как будто Этхан всегда находился в состоянии ожидания — чего-то, кого-то.

Он кивнул нам и отошёл в сторону, растворившись в полумраке коридора, как настоящая тень.

Мы остались одни перед дверью. В тишине было слышно, как бешено колотится моё сердце и как часто, поверхностно дышит Габи. Я обернулась к ней. Лицо её было белым как мел, губы подрагивали.

— Ну что. Всё помнишь? Правила?

— Да, да.

— Ну, с богом, Габс. Иди. Выясни эту свою дурацкую проблему раз и навсегда. Я буду тут. Прямо здесь.

Она повернула ко мне лицо. В её глазах, полных страха, вдруг мелькнула какая-то искорка. Не надежды. Скорее, решимости. Решимости покончить с этим. С этим кошмаром неопределённости. Она кивнула ещё раз, уже более осознанно.

Потом медленно, будто против собственной воли, подняла руку. Её пальцы, тонкие и бледные, зависли над дверной ручкой из полированной латуни. Она замерла на секунду, сделав последний, глубокий вдох.

И повернула ручку. Дверь бесшумно подалась внутрь. Полоска тёплого, желтоватого света упала изнутри на её лицо. Она сделала шаг вперёд. И скрылась в комнате. Дверь тихо закрылась за ней.

Я осталась стоять одна в холодном, гулком коридоре, прислонившись спиной к стене. Адреналин начал отступать, оставляя после себя пустоту и смутную, но всепоглощающую тревогу. Я только что запихнула своего лучшего друга в пасть к льву. И теперь могла лишь надеяться, что у неё хватит духа не дать себя съесть. А у него — что он не окажется полным монстром.

Тишина за дверью была оглушительной. Я зажмурилась и начала беззвучно молиться всем богам, которых никогда не знала, чтобы там, за этой деревянной преградой, наконец-то прозвучали человеческие голоса.

***

Кабинет был огромным, тихим и прохладным, как гробница фараона. Воздух пахнул старыми книгами, дорогой кожей и едва уловимым, холодным ароматом его одеколона — что-то древесное, пряное, замороженное. Мои шаги по толстому, тёмному ковру были абсолютно бесшумными, но всё моё тело отдавалось мелкой, предательской дрожью. Казалось, вибрировала каждая клеточка, каждый нерв, натянутый как струна после двух недель леденящей пустоты. Я была внутри его крепости, в самом сердце его мира, но это пространство казалось мне чужим, враждебным и бесконечно далёким. Эти стены, эти книги, этот вид из панорамного окна на ночной, сверкающий город — всё это было частью Этхана Дорреса, человека, который вышвырнул меня из своей жизни одним ледяным взглядом.

И всё же… всё же эти две недели ада были странными. Потому что несмотря на его отсутствие, на его жёсткие, окончательные слова, я чувствовала его. Как призрак. Как давление в атмосфере. Его присутствие витало в палате матери, где он больше не появлялся. Оно звучало в тишине моей комнаты. Оно было в каждой выплаченной без моего участия квитанции из клиники. Он ушёл, но тень его накрыла меня с головой, и в этой тени было что-то… мучительное и невысказанное.

А теперь я стояла здесь. В нескольких метрах от него. Готовая, наконец, спросить. Узнать. Докопаться до сути этого кошмара.

Этхан сидел за массивным столом из тёмного, почти чёрного дерева, спиной ко мне. Он был погружён в созерцание экрана своего ноутбука, но его поза не была позой работы. Он не печатал, не листал документы. Он просто сидел, неподвижный, как изваяние, и смотрел. Свет от монитора мягко освещал его профиль, подчёркивая резкую линию скулы, тёмные дуги бровей, сосредоточенный, но странно отстранённый взгляд. Он смотрел на экран, но казалось, видел что-то далеко за его пределами. Что-то болезненное. Что-то, что заставило его лицо, обычно такое бесстрастное, исказить едва уловимая гримаса внутренней борьбы. Это был не тот холодный, безэмоциональный взгляд, который я знала. В нём была глубина. Мука. И от этого зрелища моё сердце сжалось в груди.

И тогда, в гробовой тишине комнаты, нарушаемой лишь тихим гулом компьютера, я услышала его голос. Он был очень тихим, приглушённым, не предназначенным для чужих ушей. Словно он разговаривал сам с собой, или с кем-то, кого не было в комнате.

— Э-эх, королева моя… Габриэлла…

Сердце у меня замерло, а затем рванулось в бешеной, хаотичной скачке. Кровь прилила к лицу, оставив щеки пылающими. Он сказал моё имя. Не «она», не «та девушка». «Королева моя». Шёпотом. С тоской, которая резанула меня острее любого лезвия.

Я затаила дыхание, боясь пошевелиться. Инстинкт велел бежать, но любопытство и какая-то новая, дикая надежда приковали меня к месту. Я сделала ещё один неслышный шаг, потом другой, стараясь не нарушить эту хрупкую, странную исповедь. Я подкралась к нему сзади, оказавшись в метре от его высокого кожаного кресла. Я видела, как тёмные волосы ниспадают ему на лоб, как напряжённо сведены его плечи под тонкой тканью рубашки.

И он заговорил снова, всё так же тихо, но теперь его голос приобрёл горьковатый, почти нежный оттенок.

— Ну, привет, мышка…

Он знал. Он знал, что я здесь. Всё это время знал. От этого осознания по спине пробежали мурашки. Я замерла, не в силах вымолвить ни слова. Но нужно было. Нужно было нарушить этот странный ритуал.

Я обошла кресло и вышла к нему, в поле его зрения. Он медленно поднял голову от экрана. И наши взгляды встретились.

Его глаза… Боже, его глаза. Они были такими, какими я никогда их не видела. Не ледяными. Не пустыми. Они были тёмными, глубокими, как ночное небо перед грозой, и в них бушевала целая буря невысказанных эмоций. В них была усталость, грусть, какое-то бесконечное терпение и… ожидание. Тяжёлое, мучительное ожидание.

— Ты… как… меня заметил? — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло, срываясь.

Он не улыбнулся. Но уголки его губ дрогнули в подобии той самой, редкой, неуверенной улыбки.

— А ты как думаешь? — его голос был низким, бархатистым, он вибрировал в тишине кабинета. — Разве Тео не сказал, что я жду тебя?

Воспоминание ударило, как молния. Да. Теодор сказал. «Он внутри. Ждёт». Это не было формальностью. Это была правда.

— Да… — выдохнула я. — Говорил.

Он медленно, плавно отодвинулся от стола и поднялся. Он был таким высоким. Он всегда был высоким, но сейчас, в этой близости, он казался исполином, заполнявшим собой всё пространство. Он сделал шаг ко мне. Потом ещё один. Расстояние между нами сократилось до полуметра. Я могла чувствовать исходящее от него тепло, смешанное с тем холодком, что всегда его окружал. Я могла видеть каждую ресницу, каждую мельчайшую морщинку у его глаз.

Он поднял руку. Движение было медленным, почти нерешительным, как будто он боялся спугнуть птицу. Его пальцы, длинные и изящные, приблизились к моему лицу. Он не коснулся кожи. Он протянул руку дальше, к моим волосам. Его холодные, на удивление нежные пальцы погрузились в тёмные пряди у моего виска, отодвинули непослушную прядь за ухо. Его прикосновение было лёгким, как дуновение ветра, но оно обожгло меня. От него по всему телу пробежал электрический разряд, смесь шока, страха и чего-то невероятно сладкого, от чего перехватило дыхание.

— Я так долго ждал, — прошептал он, и его голос сорвался, стал глухим, полным неподдельной, сырой тоски. — Очень скучал.

Эти слова, сказанные с такой пронзительной искренностью, сломали какую-то плотину внутри меня. Они противоречили всему, что было до этого. Всей жестокости, всем ледяным словам.

— Но ты же сам сказал «уходи»… — вырвалось у меня, и голос задрожал. К горлу подступил горячий, солёный ком. Слёзы, которые я сдерживала все эти недели, предательски застилали глаза.

И тут вспомнились слова Руби. «Говори от сердца. Делай то, что оно прикажет». И моё сердце, израненное, запутанное, но всё ещё живое, приказало ему не молчать. Не прятаться. Выплеснуть наружу всю боль, весь страх, всё недоумение.

Я не смогла сдержаться. Слёзы хлынули ручьём, горячие и бесконечные. Они текли по щекам, капали на пол, и я даже не пыталась их остановить. Я смотрела на него сквозь эту водяную пелену, и всё, что копилось внутри, вырвалось наружу с тихим, надрывным воплем.

— ИЗВИНИ! ИЗВИНИ МЕНЯ! Я кричала шёпотом, но в этом шёпоте была сила отчаяния. — Я ЗАДЕЛА ТВОИ ЧУВСТВА, ДА? ВОТ В ЧЁМ ДЕЛО? Я БЫЛА СЛИШКОМ СЛОМАННОЙ, СЛИШКОМ ГЛУПОЙ, СЛИШКОМ… НЕ ТАКОЙ! Я НЕ СМОГЛА ДАТЬ ТЕБЕ ТОГО, ЧЕГО ТЫ ХОТЕЛ! ВО ВСЕМ, ВО ВСЕХ ГРЕХАХ ВИНОВАТА Я! Я ПОНИМАЮ! ПОЭТОМУ ТЫ И УШЁЛ! ПОЭТОМУ СКАЗАЛ, ЧТО Я НАДОЕЛА! ПОТОМУ ЧТО Я НЕ СПРАВИЛАСЬ!

Я рыдала, захлёбываясь слезами и словами, сжимая кулаки, чувствуя, как всё тело сотрясают судороги отчаяния. Я вывалила на него всю свою вину, все свои страхи, приняв на себя ответственность за его уход. Потому что так было проще. Проще, чем думать, что он просто… разлюбил. Надоел.

Он смотрел на меня, и на его лице не было ни отвращения, ни раздражения. Была лишь бесконечная, глубокая печаль. Он слушал мою истерику, не прерывая, давая мне выплакаться. А когда мои рыдания перешли в тихие всхлипы, он снова поднял руку. На этот раз он не прикоснулся к волосам. Он осторожно, кончиками пальцев, стёр слезу с моей щеки. Его прикосновение было таким нежным, таким бережным, что я замерла.

— Не ранила, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала не привычная холодность, а какая-то усталая, горькая нежность. — Я же робот. У меня нет чувств, дорогая.

Мир вокруг остановился. Слёзы застыли на ресницах. Мозг отказывался понимать.

— Что… — прошептала я. — Как это?

Он сделал шаг назад, будто давая мне пространство, но его взгляд не отпускал. Он смотрел на меня прямо, открыто, и в его глазах теперь была не буря, а тихое, печальное принятие.

— Алекситимия, — произнёс он это слово чётко, медленно, как приговор. — Вот и всё.

Алекситимия. Незнакомое слово прозвучало в тишине, как колокол. Оно ничего не объясняло, но в нём была ключевая нота. Разгадка.

«Смогла разжечь». Его предыдущие слова эхом отозвались в памяти. «Смогла разжечь».

— Что… что за расстройство? — спросила я, глотая ком в горле, вытирая ладонью мокрое лицо. Голос был хриплым от слёз.

Он повернулся и сделал несколько шагов к панорамному окну, глядя на город. Его фигура, освещённая сзади светом настольной лампы, казалась одинокой и какой-то… потерянной.

— Я не могу распознавать свои чувства и чувства других, — сказал он, и его голос был ровным, но в этой ровности слышалась многолетняя усталость от борьбы с самим собой. — Это не значит, что их нет. Они есть. Где-то там, внутри. Глубоко. Как в запертом сундуке на дне океана. Я знаю, что они существуют. Знаю, что что-то происходит — учащается пульс, сжимается желудок, напрягаются мышцы. Но я не могу назвать это. Не могу понять, это гнев, страх, грусть… или что-то ещё. Для меня это просто физиологические реакции. Шум. Помехи.

Он обернулся ко мне, и в его глазах я увидела муку человека, который смотрит на мир сквозь толстое, не пропускающее красок стекло.

— Я вижу, как плачешь. Вижу слёзы. Но я не чувствую твоей боли. Не могу её разделить. Не могу адекватно на неё отреагировать. Я вижу твою улыбку. Но не чувствую твоего счастья. Для меня выражения лиц, интонации — это сложные ребусы, которые нужно разгадывать логически, а не чувствовать интуитивно. Я прожил так всю жизнь. Был удобным. Эффективным. «Чёрствым Дорресом». Пока…

Он замолчал, и его взгляд стал пристальным, почти жгучим.

— Пока не встретил тебя.

Воздух вырвался из моих лёгких. Я стояла, не в силах пошевелиться, впитывая каждое его слово.

— Со мной что-то начало происходить, — продолжил он, и теперь в его голосе прозвучало нечто вроде изумления, смешанного со страхом. — Когда я видел тебя в той муниципальной больнице, когда нёс тебя по лестнице, когда смотрел, как ты плачешь у постели матери… внутри что-то… шевелилось. Не просто физический дискомфорт. Что-то иное. Тёплое. Острое. Невыносимое. Я не мог это идентифицировать. Не мог назвать. Это было как… как слепой, который вдруг начал различать смутные вспышки света. Он не знает, что это — солнце, огонь, прожектор. Но он знает, что это СВЕТ. И что этот свет исходит от тебя.

Он сделал шаг ко мне, затем ещё один, сокращая дистанцию.

— Я пытался вести себя как обычно. По логике. Ты была проблемой. Решением была сделка. Так я и поступил. Но эти… вспышки света… они не прекращались. Они становились ярче. Тепло внутри… оно росло. И становилось болезненным. Потому что я не знал, что с ним делать. Как его выразить. Как им управлять. Это было похоже на то, как если бы твоё тело вдруг обрело новое, неведомое чувство — скажем, умение ощущать магнитные поля. И это чувство постоянно фонит, мешает, причиняет боль, а ты не можешь его выключить и не понимаешь, что оно значит.

Он был теперь совсем близко. Я видела, как тяжело ему дышать, как напряжены мышцы его челюсти.

— И тогда, когда твоя мать сказала тебе уйти… а ты пришла ко мне и попросила разорвать сделку… это новое, неведомое чувство взорвалось. Оно было таким сильным, таким всепоглощающим, что мой мозг, не привыкший к такой интенсивности, интерпретировал его… как угрозу. Как панику. Как нечто, что нужно немедленно остановить, устранить. Самый простой способ устранить источник дискомфорта — удалить его. Так я и сделал. Я сказал тебе уйти. Назвал тебя надоевшей игрушкой. Потому что в моём лексиконе не было других слов для того урагана, что бушевал внутри. Были только старые, холодные, жестокие определения. Я причинил тебе боль, чтобы… чтобы заглушить свою собственную, которую даже не мог распознать.

Он замолчал, и в тишине кабинета его признание висело между нами, огромное и хрупкое.

— Я не робот, Габриэлла, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, неуверенная, человеческая боль. — Я… калека. Эмоциональный калека. И ты… ты первая, кто заставил меня это осознать. Ты стала тем светом, который оказался настолько ярким, что даже сквозь мою слепоту я начал его видеть. И я испугался. Испугался этого света. Испугался той силы, которую он во мне пробудил. Испугался, что не смогу его удержать. И что причиню тебе ещё больше вреда своей неумелостью. Поэтому я попытался погасить его. Оттолкнуть тебя. Но…

Он снова поднял руку и на этот раз осторожно, почти благоговейно, прикоснулся к моей щеке, смахивая последнюю оставшуюся слезу.

— Но свет не погас. Он продолжал гореть. Внутри. И с каждой минутой без тебя он горел только ярче. И боль от его отсутствия была… это была первая эмоция, которую я смог хоть как-то, смутно, опознать. Пустота. Холод. Как будто кто-то выключил солнце.  И я понял, что совершил чудовищную ошибку. Самую большую в своей жизни. Я оттолкнул единственный источник света в своей вечной ночи.

Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела, слышала его неровное дыхание. Его рука все еще лежала на моей щеке, и это прикосновение уже не было холодным. Оно горело. Горело живым, настоящим теплом, которое пробивалось сквозь все его барьеры.

— Эти две недели, — продолжил он, и его голос стал тише, интимнее, загремев в самой глубине моей души. — Это был не ад. Это была лаборатория. Лаборатория мучений. Каждая секунда без тебя была экспериментом, который доказывал одну и ту же гипотезу: ты необходима. Без тебя всё возвращалось в серую, беззвучную статику. Без тебя мир снова стал плоским, двумерным, лишенным… оттенков. Без тебя я снова стал тем «чёрствым Дорресом», но теперь я знал, каково это — чувствовать. И знать, что ты больше не чувствуешь, потому что сам же отрезал себя от источника… это была пытка.

Его пальцы дрогнули, слегка касаясь моей кожи, как будто он боялся, что я вот-вот рассыплюсь.

— Я ждал тебя. Каждую минуту. Каждый день. Приказывал Тео докладывать о каждом твоём шаге. Знал, когда ты приходила к матери, когда уходила, когда брала эту новую работу. Знал, что ты не спишь ночами. Каждое такое знание было… уколом. Острым и жгучим. И я не понимал, почему это больно. Пока доктор Озборн не сказал мне это слово. «Любовь». Простое, дурацкое, избитое слово. И оно не подходило. Оно было слишком маленьким, слишком бледным для того урагана, что ты во мне поселила.

Он наклонился немного ближе. Его глаза, такие темные и глубокие, искали что-то в моих.

— Это не любовь из книг, Габриэлла. Это нечто… первобытное. Физиологическое. Ты — как гравитация для моей вселенной. Я не понимаю, как ты работаешь. Не могу разложить это на формулы. Но я ощущаю твое притяжение каждой клеткой. Ты — как новый орган чувств, который вдруг вырос во мне. Орган, который чувствует только тебя. Твою боль — как сжатие в груди. Твоё отсутствие — как холод в костях. Даже мысль о тебе — это… это вибрация. Тихий, постоянный гул под ребрами, который становится громче, когда ты рядом, и превращается в оглушительную, болезненную тишину, когда тебя нет.

Он отвел руку от моего лица и вместо этого взял мою руку. Его пальцы осторожно обвили мои, сравнивая их хрупкость со своей силой. Он смотрел на наши соединенные руки, будто видел в этом какое-то чудо.

— Когда ты вошла сюда… этот гул… он взревел. Как двигатель звездолёта, выходящего из спячки. И вместе с ним пришла ясность. Примитивная, животная ясность. Я не могу жить без этого гула. Без этой гравитации. Я пытался. Я обрек себя на тишину. И это было хуже смерти. Потому что до тебя я был мертв и не знал этого. А теперь я знаю.

Этхан поднял мою руку к своим губам. Он не поцеловал ее. Он просто прикоснулся к моим костяшкам своим дыханием, теплым и неровным. Это было даже интимнее поцелуя.

— Ты спрашиваешь, как я тебя заметил? — прошептал он, и его губы коснулись моей кожи, вызывая мурашки по всей спине. — Я чувствую тебя, Габриэлла. Всегда. Не как эмоцию. Как… изменение в атмосферном давлении. Как сдвиг магнитных полей. Когда ты переступила порог этого дома, вся моя «система» — если можно так назвать это жалкое подобие души — выдала предупреждение: «Источник света в радиусе поражения». И я… я просто не мог оторваться. Смотрел на экран, где была твоя медицинская карта, твоё фото из больничного дела, и ждал. Ждал, когда дверь откроется, и этот невыносимо яркий, болезненный, прекрасный свет снова заполнит комнату.

Он наконец посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не осталось ни льда, ни барьеров. Там было чистое, незащищенное обнажение.

— Я не прошу прощения за то, что я есть. За свою слепоту. За свою жестокость, которая была лишь паникой слепца, внезапно увидевшего солнце. Но я умоляю… — его голос сорвался, и он замолчал, сжимая мою руку чуть сильнее. — Я умоляю дать мне шанс. Научиться. Научиться различать оттенки этого света. Назвать их. Назвать то, что я чувствую к тебе, даже если для этого придется выдумать новый язык. Потому что старых слов недостаточно.

Он отпустил мою руку и вместо этого обеими ладонями прикоснулся к моим вискам, мягко, почти благоговейно, погрузив пальцы в волосы. Он наклонил мое лицо так, чтобы наши лбы почти соприкоснулись. Его дыхание смешалось с моим.

— Ты не надоела. Ты — наваждение. Ты — диагноз и лекарство в одном флаконе. Ты разбудила во мне то, что, как я думал, умерло при рождении. И теперь я обречен. Обречен чувствовать. В основном — тебя. И это страшно. Это невероятно, невыносимо страшно. Но страх отступить от тебя теперь в миллион раз сильнее.

Он замолчал, дав своим словам повиснуть в воздухе между нами, наполненным биением наших сердец.

— Так что… — его голос стал тише шепота, почти молитвой. — Не уходи. Даже если я снова напугаюсь. Даже если скажу что-то ужасное. Даже если моя «алекситимия» заставит меня вести себя как робот. Потому что внутри этого робота сейчас бушует пожар, который зажег только ты. И если ты уйдешь, он не погаснет. Он будет гореть вечно, медленно превращая в пепел все, что во мне осталось. Останься. Будь моим проводником. Моим переводчиком в этом новом, ошеломляющем мире чувств. Моим… светом в вечной ночи.

И тогда он, наконец, закрыл и без того крошечное расстояние между нами.

Это не было стремительным движением, не порывом страсти, которая сметает всё на своём пути. Это было медленное, почти церемониальное преодоление последних сантиметров пустоты. Словно он шёл по тонкому, хрустальному мосту, который мог рассыпаться от одного неверного шага. Я видела, как его тенистые ресницы опускаются, скрывая бурю в тёмных глазах, как его дыхание, тёплое и чуть прерывистое, ласкает мою кожу, смешиваясь с моим собственным, сбившимся ритмом.

Его губы коснулись моих.

Первое впечатление было не о жарком прикосновении, а о невероятной, трепетной мягкости. Его губы были прохладными, как шёлк, оставленный в тени, но в этой прохладе таилась готовность разогреться, отозваться. Это был не поцелуй в привычном смысле. Не было давления, нетерпения, желания завладеть. Это было… вопрошание. Тактильное вопрошание, полное такого благоговейного удивления, будто он впервые в жизни прикасался к чему-то живому, хрупкому и бесконечно ценному.

Он не двигался секунду, может, две. Просто держал свои губы на моих, позволяя этому контакту проникнуть вглубь, за пределы кожи. Я чувствовала мельчайшую дрожь, пробегавшую по его телу и передававшуюся мне — не страх, а крайнее напряжение всех чувств, сфокусированных в одной этой точке соприкосновения. В этой неподвижности была целая вселенная. Была исповедь, которую он только что произнёс, сжатая в молчаливый, плотный шар энергии. Было извинение, высказанное без слов. Было обнажение самой уязвимой, самой человеческой его части.

Затем, с медлительностью тающего ледника, его губы начали шевелиться. Это было едва уловимое движение, исследовательское, осторожное. Он будто читал мой рот, как слепой читает шрифт Брайля, впитывая каждую кривизну, каждую линию, стремясь запечатлеть их в памяти, которая до сих пор знала только схемы и цифры. Его движения были неуверенными, лишёнными привычной грации, которую он демонстрировал в мире. В этой неумелости была душераздирающая красота. Каждое микродвижение говорило: «Я не знаю, как это делается. Но я чувствую, что должен. Только с тобой».

Одна из его рук, всё ещё лежавшая у моего виска, сместилась глубже в мои волосы, пальцы мягко впутались в пряди, не сжимая, а просто утверждая контакт, связь. Другая рука нашла мою талию, коснувшись её ладонью через тонкую ткань футболки. Его прикосновение было не цепким, а поддерживающим, будто он боялся, что мои ноги подкосятся. И от этого жеста, такой простой и такой интимной заботы, у меня внутри всё перевернулось.

Я ответила ему. Сначала просто позволив губам размягчиться под его нерешительным давлением. Потом, движимая инстинктом, который был старше любых слов, я сама слегка приоткрыла рот. Лёгкий, едва уловимый вздох вырвался из его груди и слился с моим. Он воспринял это как приглашение, как разрешение углубиться в неизвестность.

И вот тогда поцелуй изменился. В нём появилась первая, робкая тень страсти. Не дикой и всепоглощающей, а удивлённой, почти испуганной своей собственной силой. Его губы стали более уверенными, они слегка захватили мою нижнюю губу, пробуя её на вкус с сосредоточенностью дегустатора, впервые пробующего нектар. Это было не жадное покушение, а медленное, почти научное изучение новой территории чувств.

Я почувствовала, как всё моё тело откликается волной тепла, которая поднялась от самых пяток, затопила живот, грудную клетку и вылилась в лёгкий, непроизвольный стон, застрявший у меня в горле. Этот звук, казалось, поразил его. Он на мгновение замер, а затем его поцелуй приобрёл новую, отчаянную нежность. Он оторвался на сантиметр, просто чтобы снова прикоснуться, уже не как исследователь, а как человек, нашедший воду после долгой жажды. Его губы теперь двигались против моих с чуть большим нажимом, с чуть большей уверенностью, но всё ещё сохраняя эту пронзительную, щемящую осторожность.

В воздухе вокруг нас пахло теперь не только книгами и кожей. Пахло открытием. Пахло тихим треском ломающегося льда и тёплым дыханием новой, хрупкой жизни. Пахло им — его пряным, холодным ароматом, который теперь смешался со сладковатым запахом моего шампуня и солёным привкусом высохших слёз на моих щеках.

Он оторвался, но не отдалился. Его лоб по-прежнему касался моего, дыхание сбивчивое и тёплое, ласкало мои губы. Его глаза были закрыты, веки подрагивали. Когда он наконец открыл их, в них не было прежней бури. Там был тихий, потрясённый покой. И изумление. Чистое, детское изумление от того, что только что произошло.

— Так вот… как это, — прошептал он, и его голос был хриплым, новым, словно впервые использовал эти связки для чего-то настоящего. — Так вот… что такое тепло… на губах.

Он снова коснулся моих губ, на этот раз просто легчайшим, мимолётным прикосновением, как бы проверяя ощущение.

— Это не просто физический контакт, — сказал он, больше самому себе, чем мне, и в его голосе звучало открытие. — Это… резонанс. Вибрация, которая идёт глубже кожи. В кости. В… ту самую пустоту, что была внутри. И она её заполняет. Звуком. Теплом. Светом.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде была такая невыносимая, такая обнажённая нежность, что у меня снова пощипало в носу.

— Ты чувствуешь это? — спросил он, и это был не риторический вопрос. Это была настоящая, тревожная просьба подтвердить реальность происходящего. — Этот… гул? Теперь он не только под рёбрами. Он… везде.

 Я не могла говорить. Я могла только кивнуть, прижимаясь лбом к его лбу, чувствуя, как моё сердце колотится в унисон с его, как два разных механизма вдруг нашли общий, дикий, неконтролируемый ритм.

Он снова поцеловал меня. Теперь уже с большей долей уверенности, но всё так же сохраняя эту святую, почти болезненную нежность. Этот поцелуй был уже не вопросом и не исследованием. Это было утверждением. Признанием. Печатью. В нём был весь его страх, вся его боль, всё его смятение и вся та новая, огромная, необъятная реальность, в которую он ступил — реальность, где существовала я. Габриэлла. Не предмет сделки. Не проблема. Не «игрушка». А источник света. Источник этого гула, этого резонанса, этого тепла, которое теперь навсегда изменило состав его внутренней вселенной.

И когда он наконец оторвался, чтобы мы оба могли перевести дыхание, в его глазах, влажных от непривычной, неосознанной влаги, я увидела не просто человека. Я увидела мост. Мост, построенный изо льда и стали, дрожащий, но невероятно прочный, перекинутый через пропасть его одиночества. И этот мост вёл ко мне.

Он не сказал «я люблю тебя». Эти слова были ещё слишком велики, слишком абстрактны для его нового, формирующегося языка чувств. Но этот поцелуй, этот неумелый, трепетный, бесконечно романтичный поцелуй, сказал всё это и даже больше. Он сказал: «Ты — мой первый и единственный сенсорный ввод в мир эмоций. И я никогда, никогда не откажусь от этого сигнала».

***

Руби.

Коридор в особняке Дорреса был таким тихим, что в ушах начинало звенеть от этой приглушенной, давящей тишины. Я стояла, прислонившись спиной к холодной, гладкой стене из полированного бетона, и пыталась не сойти с ума от ожидания. Мое воображение, всегда гиперболизированное, рисовало за этой массивной деревянной дверью откровенные картины. Они там, конечно, поговорят. Ну, типа. Пять минут неловкого молчания, пара обвинений, слеза — и потом неминуемо, по всем законам жанра такого дерьмового мыла, в которое превратилась их жизнь, они не выдержат. Напряжение, эта, невысказанная тяга, что витала между ними даже когда они молча ненавидели друг друга, должна же была куда-то деться. И деться она, по моему твердому убеждению, могла только в дикий, яростный, примиряющий всё секс на этом самом дорогом, наверное, дубовом столе. Я даже представляла, как он, этот ледяной айсберг, наконец-то теряет контроль, сминает её тонкую фигурку в своих объятиях, а она вцепляется ему в волосы, царапает спину… Да, блин, надо мной давно пора ставить крест. Но я не могла иначе. Как можно было НЕ хотеть такую девушку, как Габриэлла? Да она вся — живое, дышащее воплощение страсти, которую десятилетиями хоронили под слоем долгов, работы и боли. Она была огнём, а он — вечной мерзлотой. Противоположности притягиваются, черт побери! И если этот чопорный, эмоционально ограниченный ублюдок Этхан посмеет ей отказать… О, я уже мысленно точила нож. Пойду и лично отрежу ему его королевские, выхоленные, наверное, в спа-салонах, наследственные бубенцы. Пусть ходит, синий от неудовлетворенности, символ бесплодности своего рода. Месть будет идеальной.

Рядом, в двух шагах, неподвижно, как скала, стоял Теодор. Он был частью интерьера, тёмной, неодушевлённой статуей в идеально сидящем костюме. Его присутствие не успокаивало, а наоборот, нагнетало гнетущую атмосферу наблюдения. Он не просто охранял дверь. Он был её продолжением — молчаливым, непроницаемым, абсолютно преданным Этхану.

И вдруг эта скала пошевелилась. Плавным, почти бесшумным движением Теодор протянул ко мне руку. В его мощной, иссечённой шрамами ладони был простой гранёный стакан с водой. Вода была кристально чистой, в ней играли блики от тусклого света бра.

— Будете воды? — спросил он своим низким, монотонным голосом. При этом его тёмные, всё видящие глаза были прикованы к моему лицу с таким неослабевающим вниманием, будто я была подозрительным пакетом, оставленным в аэропорту. Он ТАРАЩИЛСЯ. Буквально. Без стеснения. Это был не взгляд, а сканирование.

От неожиданности и этого пронзительного внимания я слегка опешила.

— Можно, — буркнула я, слишком резко выхватывая стакан из его руки. Пальцы наши на миг соприкоснулись. Его кожа была удивительно тёплой и шершавой, полной истории, в отличие от холодной гладкости всего вокруг. Я залпом осушила половину стакана, пытаясь смыть комок нервного напряжения в горле. Вода была прохладной, безвкусной, идеальной.

И в этот самый момент, когда я опускала стакан, в конце коридора, из какой-то потаённой двери, которая, казалось, вела в частные апартаменты или, чёрт знает, возможно, в золотой туалет, появился Он.

Парень.

Совершенно ахуенным, с точки зрения чистого эстетического восприятия, голым, мокрым торсом.

Картина была настолько неожиданной, настолько выбивающейся из мрачной, стерильной атмосферы особняка, что у меня в горле захрюкало от воды, и я чуть не поперхнулась. Он вышел, лениво вытирая шею и волосы тёмным, пушистым полотенцем, наброшенным на плечи. Капли воды сверкали на его идеально проработанных мышцах пресса, стекали по чётко очерченным кубикам, исчезали в низко сидящих на бёдрах серых спортивных штанах. Он был светловолосым. Не таким бледным, платиновым блондом, а тёплым, медовым, почти золотистым. Волосы были влажными, беспорядочными, падали на лоб. Его лицо… черт. Оно было не таким, как у Этхана. Не резким, не высеченным изо льда. Оно было красивым в классическом, почти голливудском смысле — открытое, с хищной, задорной улыбкой, готовой сорваться с губ в любой момент, с яркими, насмешливыми голубыми глазами. Он источал такую мощную, неприкрытую ауру самоуверенности, праздности и откровенной, животной сексуальности, что воздух в коридоре, казалось, мгновенно сгустился и наэлектризовался.

— Офигеть… — вырвалось у меня на выдохе, прежде чем мозг успел наложить цензуру.

Он услышал. Его взгляд, скользнувший было мимо, вернулся ко мне. Голубые глаза, острые и оценивающие, прошлись по мне с ног до головы — от моих потрёпанных кед до растрёпанных волос и лица, на котором, я уверена, застыла смесь шока, осуждения и чистейшего, неприкрытого любопытства. Он задержал на мне взгляд на пару секунд, и в его глазах вспыхнул явный, живой интерес. Не любопытство к незнакомцу, а интерес охотника, заметившего неожиданно яркую дичь в своих владениях.

И тогда он пошёл. Не к Теодору. Ко мне. Его походка была расслабленной, немного развязной, полной сознания собственной неотразимости. Он остановился прямо передо мной, так близко, что я почувствовала исходящее от его мокрого тела тепло и лёгкий, свежий запах дорогого геля для душа — цитрус и что-то морское.

Он молча, не сводя с меня глаз, протянул руку. Он уверенно взял мою свободную ладонь — ту, что не держала стакан. Его пальцы были длинными, сильными, тёплыми и влажными от недавнего душа. И без лишних церемоний, не отрывая от меня насмешливого взгляда, он приложил мою ладонь к своему голому животу. Прямо к прессу.

Кожа под моими пальцами была горячей. Обжигающе, жизненно горячей, упругой и гладкой, будто шёлк, натянутый на сталь. Я почувствовала, как под ладонью играют каждые мускулы, как он слегка напрягает пресс, демонстрируя рельеф. Шок от такой наглости парализовал меня на секунду. Я не отдернула руку. Я просто ощущала это невероятное, живое тепло, этот шелк и сталь под пальцами, и смотрела ему в глаза, такие насмешливые и самоуверенные.

— Нравится? — спросил он. Его голос был бархатистым, низким, с ленивой, игривой хрипотцой, полной неприкрытого флирта. Он не ждал ответа. Он его уже знал. Он повёл мою ладонь чуть ниже, заставив кончики пальцев скользнуть по ещё одной капле воды. — Трогай, трогай. Не стесняйся.

Это было уже за гранью. За гранью наглости, приличий и всего, что я ожидала встретить в этом ледяном замке. И от этого мой мозг, наконец, заработал. Я выхватила руку, как обожжённую. Но было поздно. Теодор, который наблюдал за этой сценой с лицом, выражавшим всё нарастающее профессиональное отчаяние, взорвался. Его невозмутимый голос прозвучал резко, громко и с отчётливой, металлической ноткой командования.

— Молодой господин!

Мо-ло-дой. ГОСПОДИН.

Мозг сложил два плюс два с молниеносной скоростью отчаяния. Светлые волосы. Наглая, неприкрытая сексуальность. Нахальная самоуверенность, граничащая с вседозволенностью. Нахождение в особняке Этхана. «Молодой господин». ЧЁРТ. Это был он. Младший. Брат. Доррес. Тот самый Дарелл, наследник-дублер.

Парень, не отводя от меня взгляда, лениво повернул голову к Теодору. На его лице играла дерзкая, не раскаивающаяся усмешка.

— Да, Тео? — протянул он, будто его отвлекли от важного дела, а не поймали на домогательствах к незнакомке в коридоре.

Потом его взгляд снова вернулся ко мне. Он прищурился, и в его голубых глазах вспыхнул огонёк азарта, вызова и откровенной, неприкрытой похоти. Он наклонился ко мне чуть ближе, так, что его губы оказались в сантиметрах от моего уха. Его дыхание, тёплое и влажное, коснулось кожи.

— Поразвлекаемся потом? — прошептал он, и его шёпот был настолько интимным, настолько уверенным в согласии, что по спине пробежали мурашки — смесь возмущения и какого-то тёмного, запретного любопытства. — Потрахаемся, ок?

Слова повисли в воздухе. Грубые, прямые, лишённые даже намёка на ухаживания. Просто констатация факта, предложение, брошенное с уверенностью кота, который знает, что миска с едой уже его. В них не было уважения, не было интереса ко мне как к личности. Было только желание и абсолютная уверенность в том, что ему не откажут. Потому что он — Дарелл Доррес. И ему позволено всё.

И самое ужасное, самое непростительное — мое тело отреагировало раньше мозга. Адреналин от всей этой ситуации, шок от наглости, чисто животный отклик на его грубую, примитивную привлекательность… Мой мозг кричал: «Да ты что, больная? Это же брат того урода! Это же полный мудак!» А моя голова, будто на пружине, кивнула. Коротко, почти незаметно. Но кивнула.

Он увидел это. Его усмешка превратилась в победную, торжествующую ухмылку. Он щёлкнул языком, сделал шаг назад, бросив на меня последний, оценивающий взгляд, полный обещания.

— Отлично, — сказал он вслух, уже отходя, как будто только что заключил выгодную сделку. — Увидимся позже, дикарка.

И он развернулся и ушёл туда, откуда пришёл, оставив за собой шлейф ауры дерзкой вседозволенности и запаха цитрусового геля.

Я стояла, как вкопанная, всё ещё сжимая в руке почти пустой стакан. Ладонь, которой я касалась его пресса, горела. Лицо пылало. Внутри бушевала буря из стыда, возмущения и какой-то дикой, истеричной иронии. Я пришла сюда выяснять отношения за свою лучшую подругу, а сама только что молча согласилась на… на что? На «развлечение»? С братом того самого человека, который её чуть не сломал?

Я медленно перевела взгляд на Теодора. Он смотрел на меня. В его непроницаемых глазах я прочитала целую гамму чувств: глубокое разочарование, профессиональную усталость от выходок «молодого господина» и, как мне показалось, тень чего-то вроде жалости. Ко мне.

Я оторвала взгляд от него и уставилась в стену, ощущая, как по спине струится холодный пот. В ушах гудело.

«Блядь, РУБИ! — закричал внутренний голос, полный паники. — ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ? ЧТО ТЫ, МАТЬ ТВОЮ, ТОЛЬКО ЧТО СДЕЛАЛА?»

А другой, более тихий, тёмный голосок где-то глубоко внутри, тот, что отвечал за выживание в этом безумном городе, просто констатировал факт: «Ты кивнула. Теперь придётся разбираться с последствиями. С братом Дорреса. Удачи, дура.»

И я поняла, что ад, в который я пришла сегодня вечером, оказался гораздо больше, сложнее и опаснее, чем я могла себе представить. И что я, сама того не желая, только что шагнула в его самую глубокую, самую соблазнительную и, вероятно, самую разрушительную часть.

***

Дверь, тяжелая и массивная, закрылась за моей спиной с тихим, но окончательным щелчком, будто отсекая меня от одной реальности и выпуская в другую. Я не сразу двинулась с места. Я стояла, прислонившись спиной к прохладной полированной древесине, и чувствовала, как мир вокруг медленно, неумолимо сдвигается на свои оси, обретая новое, немыслимое доселе равновесие.

Воздух в коридоре был все тем же — стерильным, прохладным, пахнущим замшей, дорогой пылью и тишиной, которая здесь была не отсутствием звука, а отдельной, дорогой субстанцией. Но внутри меня бушевало солнце. Оно было не жёлтым и палящим, а бело-золотым, слепящим, как вспышка. Оно зародилось где-то в глубине грудной клетки, в той самой точке, где еще несколько минут назад лежал холодный, свинцовый камень отчаяния. Теперь этот камень растаял, испарился под жаром его слов, его прикосновения, его неумелого, щемяще-нежного поцелуя. И на его месте осталась эта пляшущая, живая, пульсирующая световая точка. Она разливалась по жилам, по артериям, наполняя каждую клеточку теплом, таким плотным и реальным, что я чувствовала его физически — как будто вместо крови по мне текла жидкая, золотистая плазма.

Я шла по коридору, и мои шаги по толстому, поглощающему звук ковру были легкими, пружинистыми. Казалось, я не иду, а плыву в нескольких сантиметрах от пола. Я видела все вокруг с кристальной, болезненной четкостью: игру света на металлической поверхности бра, мельчайшую текстуру бетонной стены, тончайшую пылинку, парящую в луче от торшера. И все это было прекрасно. Все было частью этого нового мира, мира, в котором существовал он. Этхан. Не тот ледяной, недоступный Доррес, а человек. Сломанный, пугливый, не умеющий назвать то, что чувствует, но чувствующий — обо мне. Из-за меня.

Путь передо мной, еще недавно казавшийся мрачным, непроглядным тоннелем, теперь был залит этим внутренним сиянием. Он не просто освещался — он был вырезан из света. И вел он не просто к выходу из этого дома, а в будущее. Туманное, пугающее, но настоящее. Наше.

И в этом ослепительном, счастливом мареве я увидела ее. Руби. Она стояла в тени у массивной колонны из бетона и стали, и ее фигура казалась вырезанной из другого материала, из другого измерения. Весь ее облик был гимном тревоге. Она была напряжена, как струна перед разрывом, ее плечи были подняты к ушам, руки скрещены на груди в защитном, почти агрессивном жесте. Но больше всего меня поразило ее лицо. Обычно такое живое, выразительное, полное сарказма или ярости, сейчас оно было маской чистого, неразбавленного шока. Глаза, широко раскрытые, смотрели на меня, но взгляд их был пустым, стеклянным, будто она видела не меня, а призрак, вставший на моем месте. Губы, яркие от помады, были слегка приоткрыты, дыхание поверхностное и частое. Она была бледна, настолько, что веснушки на носу и щеках казались темными пятнами на фарфоровой поверхности.

Она смотрела на меня, как на инопланетянку. Не с радостью, не с облегчением. С недоумением, граничащим с ужасом. Как будто я вышла не из кабинета, а из горящего здания, охваченная пламенем, и сама этого не замечала.

Ее голос, когда она заговорила, прозвучал хрипло, сдавленно, вырвавшись из пересохшего горла.

— У вас… что-то было?

Фраза повисла в воздухе. Это был не вопрос друга, ждущего сплетен. Это была констатация факта, произнесенная с тоном человека, который только что стал свидетелем катастрофы и пытается осознать ее масштаб. Она произнесла «у вас», как будто между мной и Этханом уже существовала некая общность, союз, который она наблюдала со стороны и который ее… пугал.

Она сделала резкий, порывистый шаг вперед, и прежде чем я успела что-то сказать, ее руки вцепились мне в плечи. Ее пальцы, обычно такие ловкие и быстрые, сейчас были ледяными когтями, впивающимися в мою кожу даже через ткань свитера. Она сжала их с силой, от которой я невольно ахнула.

— Как все прошло? Габс! — ее голос сорвался на визгливую, паническую ноту. И она начала меня трясти. Слабо, бестолково, но с таким отчаянием, будто пыталась встряхнуть лунатика, застывшего на краю пропасти. — ГАААББИИ? Ты где? Вернись! Очнись!

Я уставилась на ее искаженное страхом лицо, на ее дикие глаза, и внутри что-то дрогнуло. Мое сияние слегка померкло, уступив место недоумению. Почему она так реагирует? Почему не радуется? Почему смотрит на меня, как на жертву, вернувшуюся из лап маньяка?

Я положила свои ладони поверх ее ледяных рук, пытаясь успокоить дрожь, которая, казалось, шла из самого ее нутра.

— Руби, стой, все хорошо, — мой собственный голос прозвучал странно — тихим, бархатным, убаюкивающим, полным того самого внутреннего мира, который так пугал ее. — Нормально. Даже… прекрасно. Все объяснилось.

Я посмотрела на нее, пытаясь понять источник ее паники. И внезапно, сквозь призму собственного счастья, я заметила детали, которых не видела сразу. Ее взгляд, который не мог удержаться на мне, метнулся в сторону, в глубину коридора, откуда до нас доносились лишь звуки большого, спящего дома. Ее осанка — не просто защитная, а какая-то… пристыженная. И этот румянец, яркий, неровный, выступивший на щеках поверх мертвенной бледности. Она выглядела не как человек, ждущий плохих новостей. Она выглядела как человек, который только что сам совершил нечто невообразимо глупое, стыдное и опасное.

И тогда мое недоумение сложилось в догадку. Яркую, почти карикатурную.

— А ты как… — медленно начала я, глядя на ее отведенный в сторону взгляд, на сжатые губы. — Стоишь как будто… как будто только что увидела самого горячего парня в своей жизни и не смогла отказать соблазну. Или как будто тебе предложили миллион долларов за то, чтобы ты съела живого таракана. Что-то между.

Моя фраза, такая нелепая и гиперболизированная, обычно вызвала бы у нее взрыв хохота или саркастическую отповедь. Но сейчас она не рассмеялась. Не огрызнулась. Она просто медленно, будто против своей воли, перевела на меня взгляд. В ее глазах не было смеха. Было признание. Горькое, постыдное, пугающее признание. Ее губы дрогнули, и она прошептала так тихо, что я скорее прочитала это по губам, чем услышала:

— Так и есть.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Она вобрала в себя все звуки — и далекий гул города за окнами, и едва слышное биение моего собственного сердца. Мой мозг, еще не до конца переключившийся с волны эйфории, с трудом обрабатывал эту информацию. Что «так и есть»? Что она видела горячего парня? Здесь? В этом доме? Кто, черт возьми…

— Что… — мой голос сорвался, стал выше, тоньше, полным нарастающей тревоги. — Чего? «Так и есть» — это что значит? Какой горячий парень? Где? Кто это?

Я оглянулась по сторонам, как будто ожидала увидеть незнакомца, притаившегося в тени. Коридор был пуст и безмолвен. Лишь в отдалении, у начала лестницы, неподвижно, как часть интерьера, стоял Теодор. Его спина была к нам, но я знала — он все слышит. Он всегда все слышит. И его неподвижность в этот момент казалась особенно зловещей.

Руби не отвечала. Она смотрела в пол, ее плечи сгорбились еще сильнее. Она была похожа на ребенка, пойманного на месте преступления.

— Руби, кто? — настаивала я, и в моем голосе уже звучала нотка паники, которая начала пробиваться сквозь остатки блаженства.

Она подняла голову. В ее глазах бушевала буря — стыд, страх, какое-то дикое возбуждение и безнадежность. Она сглотнула, и ее горло сработало судорожно.

— Брат этого придурка… — выдохнула она, и каждое слово давалось ей с мучительным усилием, будто она вытаскивала из себя занозу. — Дарелл…

Имя прозвучало в тишине негромко, но с эффектом разорвавшейся бомбы. Оно отозвалось в моих ушах глухим, нарастающим гулом. Дарелл. Младший брат. Наследник-дублер. Анти-Этхан. Живое воплощение всего самого легкомысленного и порочного в этой семье.

И этот человек… здесь. Сейчас. И Руби… Руби, со своим «так и есть»…

Все мое внутреннее сияние погасло в одно мгновение. Его сменила ледяная, всепроникающая пустота, а затем — волна такого чудовищного, такого абсолютного ужаса, что у меня перехватило дыхание. Воздух вырвался из легких тихим, астматическим свистом.

— Бляяядь!!!!!! — мой крик был не громким, а протяжным, хриплым, полным не столько гнева, сколько глубочайшего, беспомощного отчаяния. Это был звук, рожденный где-то в самой глубине, где только что зародившаяся надежда сталкивалась с новым, еще более страшным кошмаром. — Рубиии! Нет! Нет-нет-нет-нет! Ты что, с ума сошла? Ты что СДЕЛАЛА?

Я сама вцепилась ей в плечи, уже не пытаясь успокоить, а тряся ее теперь сама, отчаянно, пытаясь встряхнуть, выбить из нее эту дурь, это признание, эту страшную реальность.

— Что он сказал? Что он сделал? Где он? Говори! Немедленно!  Руби, да ответь же! — мой голос сорвался на фальцет, полный животной тревоги. — Он тебя тронул? Оскорбил? Угрожал? Я пойду, я ему... я Этхану скажу, он...

— Нет! — её крик был резким, хриплым, перебивающим мою паническую тираду. Она вырвалась из моих рук, отступив на шаг, и её глаза сверкнули тем самым знакомым огнём, но теперь он был направлен не на защиту, а на отрицание. Отрицание моих страхов, моих ожиданий. — Ничего такого не было! Он не... он не нападал. Не оскорблял. Ничего.

Она тяжело дышала, грудь ходила ходуном под тёмной тканью худи. Она провела рукой по лицу, смахивая несуществующую прядь волос, и её взгляд снова ускользнул, упёршись куда-то в пространство за моим плечом, туда, где, видимо, разворачивалась та самая сцена.

— Он просто... вышел, — начала она, и её голос стал тише, каким-то отстранённым, будто она сама заново пересматривала плёнку событий. — Из какой-то двери. Весь... мокрый. Без рубашки. Волосы на лоб падали. И он... — она замолчала, и густой, стыдливый румянец залил её щёки, шею, уши. — Он был как... как удар тока. Посреди этой ледяной, мёртвой тишины. Как взрыв цвета на чёрно-белом экране.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде была мучительная искренность.

— Ты не понимаешь, Габби. Я тут стояла, вся изожглась нервами за тебя и вдруг появляется ОН. Весь — энергия, движение, жизнь. Горячая, мокрая, неприкрытая жизнь. Он даже пах не так, как тут всё. Не деньгами и не антисептиком. Он пах... дождём. Свежестью. Дорогим мылом и просто... кожей. Живой кожей.

Я слушала, и холод внутри меня сковывал всё сильнее. Это было не описание агрессора. Это было описание... объекта вожделения.

— Он подошёл, — продолжила она, и её губы дрогнули в подобии улыбки — горькой, смущённой. — Не как они все — с опаской, с расчётом. А как хозяин. Которому всё можно. И который знает, что ему всё можно. Взял мою руку... — она посмотрела на свою ладонь, как будто всё ещё чувствовала прикосновение. — Не грубо. Даже... почти нежно. Просто взял и приложил. Сюда.

Она ткнула пальцем своей же руки в середину живота, чуть ниже грудной клетки.

— И спросил: «Нравится?». И смотрел на меня такими глазами... такими насмешливыми, весёлыми, голубыми... как будто мы с ним были заодно в какой-то отличной шутке над всем этим миром. И я... я чувствовала, как он под моей ладонью. Горячий. Твёрдый. Настоящий. И как всё во мне... замирает. И горит.

Она выдохнула, и в её выдохе был стон — стон от осознания собственной слабости.

— А потом он наклонился и сказал на ухо... так тихо, что только я услышала... «Поразвлекаемся потом? Потрахаемся, ок?».

Мои ноги окончательно подкосились. Я прислонилась к той же холодной стене, что и она минуту назад. Слова, такие грубые, такие откровенные, такие... Дарелловские, висели в воздухе, отравляя его.

— И ты... — прошептала я, уже зная ответ, боясь его услышать и в то же время жаждая, чтобы она его высказала, чтобы подтвердить мой самый страшный страх.

— И я кивнула, — выдохнула она, закрыв глаза, как будто от стыда. Но когда она их открыла, в них не было раскаяния. Там была та же буря — стыд, да, но и азарт. Дикий, неподконтрольный азарт. — Просто... кивнула. Голова сделала это сама. Потому что всё тело кричало «да». Потому что это было... честно. Ужасно, похабно, омерзительно — но чертовски честно. Без этих всех ваших сложных игр, намёков, контрактов и невысказанных чувств! Он хочет — он говорит. Видит — берёт. И мне... — её голос сорвался, стал тише, исповедальным. — Мне это дико понравилось. Не он. Боже, нет, я же не дура, я знаю, кто он. А эта... сила. Эта наглая, животная, первобытная уверенность в себе. Эта прямота, от которой не спрячешься за словами. Это как... как если бы тебя годами кормили пресной, здоровой пищей, а потом сунули в рот кусок самого острого, самого жирного, самого запретного и вредного стрит-фуда. Противно. Противно до дрожи. Но ты не можешь остановиться, потому что вкус... он сводит с ума.

Она смотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы. Не от страха перед ним. От бессилия перед самой собой.

— Я ненормальная, да? После всего, что он с тобой вытворял, после всей этой истории с твоим Дорресом... а у меня колени дрожат от его брата. Потому что он голый, наглый и от одного его взгляда у меня внутри всё переворачивается.

Я подошла к ней, уже не чтобы трясти, а потому что у меня самой подкашивались ноги. Я обняла её за плечи, прижалась лбом к её виску. Она была горячей, вся дрожала мелкой, частой дрожью, как в лихорадке.

— Ты не ненормальная, — прошептала я, и мои слова звучали пусто в этом холодном коридоре. — Ты в шоке. И он... он умеет производить впечатление.  Он как... природная стихия. Катастрофа, которую интересно наблюдать, пока она не сметёт тебя с лица земли.

— А может, и сметёт, — так же тихо сказала она, и в её голосе прозвучала не покорность судьбе, а вызов. Страшный, безрассудный вызов. — Может, один раз и сметёт. Чтобы почувствовать, что ты живая. По-настоящему. Не выживающая, не прогибающаяся, не продающая себя... а просто живая. Горячая, глупая, безрассудная.

Она отстранилась и посмотрела на меня. Её лицо было мокрым от слёз, но теперь оно казалось решённым.

— Это будет один раз, Габби. Один безумный, отвратительный, честный раз. А потом я уеду. И всё. Он забудет. Я... постараюсь забыть.

Я смотрела на неё и понимала, что она уже не здесь. Её мысли уже там, в том «потом», которое он ей пообещал. Она уже приняла вызов. И самое страшное было то, что ей это нравилось. Ей нравился сам факт этого вызова, эта опасность, это головокружительное падение в пропасть, на дне которой ждал он — красивый, безнравственный и абсолютно предсказуемый в своём непотребстве.

— Руби, нет, — слабо протестовала я, но мой голос уже не имел силы. Потому что я видела её взгляд. Тот самый, который бывает у людей, стоящих на краю высокого обрыва и чувствующих непреодолимое желание шагнуть вперёд. Не чтобы умереть. А чтобы лететь.

И в этот момент, будто отвечая на её немой вызов, из глубины дома, с верхнего этажа, донёсся звук. Не шаги. Музыка. Громкая, нарочито агрессивная, с тяжёлым битом и скрипучим электронным вокалом. Она заполнила собой тишину коридора, нагло, бесцеремонно, заявляя права на пространство.

Руби вздрогнула и подняла голову на звук. И на её губах, мокрых от слёз, появилась улыбка. Кривая, безрадостная, опасная.

— Видишь? — прошептала она. — Начинается. И мне, чёрт возьми, уже не терпится.