Там, где подвластна лишь темнота

Руби.

Я стояла у входа, вжимаясь спиной в прохладный кирпич, и пыталась заставить свои ноги двигаться. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в ушах, смешиваясь с басом изнутри. Я была в своей обычной «броне» — чёрные рваные джинсы, тяжёлые ботинки, обтягивающая футболка и кожаная куртка-косуха. Мои волосы были собраны в высокий, небрежный хвост. Я хотела выглядеть круто. Неприступно. Как будто мне было плевать. Но внутри всё было иначе. Внутри бушевала смесь животного страха и того самого, запретного, дурацкого возбуждения, которое он во мне вызывал.

Он сказал «приходи». И я пришла. Как дура. Потому что после той встречи в коридоре особняка Дорресов я не могла думать ни о чём другом. Не о работе, не о счётах, не о Габи. Только о нём. О его голубых, насмешливых глазах. О том, как его мокрая, горячая кожа обжигала мою ладонь. О том, как он без тени сомнения произнёс: «Потрахаемся, ок?». В этой чудовищной простоте была какая-то наркотическая сила. Он не играл. Он брал. И моё тело, уставшее от всей этой сложной, болезненной, полной невысказанных слов жизни Габи и Этхана, отчаянно хотело этой простоты. Одного раза. Чтобы выжечь эту дурь.

Я сделала глубокий вдох, пахнущий городской грязью и выхлопами, и толкнула тяжёлую, чёрную дверь без вывески. Внутри звук обрушился на меня волной — грохочущий бит, гул голосов, смех. Воздух был густым от дыма и парафинового тепла от сотен горящих свечей в бутылках, расставленных на столах и вдоль барной стойки. Я пробиралась сквозь толпу, чувствуя на себе взгляды. Здесь я была не в своей тарелке, и это было видно. Я была слишком... настоящей. Без того налога холодной, покупной безупречности, которая витала в воздухе.

Я не стала искать его. Я выбрала место у дальнего конца барной стойки, где свет был особенно скудным, и заказала у стойкого, татуированного бармена виски. Чистым. Чтобы обжечь горло и придать себе храбрости. Я сделала большой глоток, и огненная волна прокатилась по пищеводу, заставив меня сглотнуть и выдохнуть струю пара. Лучше.

Достала телефон. Его номер был сохранён под простым «D». Я набрала сообщение, пальцы дрожали чуть заметно.

«Я здесь. Где ты?»

Ответ пришёл почти мгновенно. Одно слово.

«Жди.»

Я закатила глаза и откинула телефон на стойку. Конечно. Заставить ждать — часть игры. Часть утверждения власти. Я сделала ещё один глоток виски и стала наблюдать. Люди вокруг сливались в калейдоскоп движений — чьи-то руки, чьи-то губы, блики в чьих-то глазах. Время тянулось. Минута. Пять. Десять. Нервы начинали сдавать. Может, это была шутка? Может, он уже наблюдает за мной из какого-то угла, получая удовольствие от моей неуверенности?

И тогда я это почувствовала. Как сдвиг в атмосфере. Как будто кто-то повысил давление в комнате. Музыка не стихла, но казалось, что она на миг отступила на второй план. Я медленно обернулась.

Он стоял в нескольких метрах от меня, прислонившись к дверному косяку, ведущему в какой-то ещё более тёмный угол бара. Он был в простых чёрных джинсах и тёмно-серой футболке, которая обтягивала торс, оставляя мало воображению. Одна рука была в кармане, в другой он держал бокал с чем-то тёмным. Он не улыбался. Он просто смотрел. Его голубые глаза, яркие даже в этом полумраке, скользнули по мне с ног до головы — медленно, оценивающе, без стеснения. Это был не взгляд человека, который рад тебя видеть. Это был взгляд хозяина, проверяющего, соответствует ли товар заявленному качеству.

И это бесило. И сводило с ума одновременно.

Я не стала ждать, пока он подойдёт. Я оттолкнулась от стойки и пошла к нему сама. Каблуки моих ботинок чётко отбивали ритм по бетонному полу. Я остановилась прямо перед ним, задирая голову, чтобы встретиться с его взглядом. Близость была ошеломляющей. От него исходило тепло и тот же, свежий, пряный запах, что я запомнила — смесь дорогого мыла, кожи и чего-то неуловимого, чисто мужского.

— Доррес Дарелл, — произнесла я, и мой голос, к моему удивлению, звучал ровно, даже слегка насмешливо. Он воцарился в нашем маленьком пузыре тишины посреди грохота. — Выходи, я пришла.

Его губы дрогнули в углах. Не в улыбку. В что-то более хищное, более заинтересованное. Он медленно, с преувеличенной небрежностью, отпил из своего бокала, его взгляд не отрывался от моего лица.

— О, пришла, цыпа, — протянул он. Его голос был низким, хрипловатым от сигарет или просто от природы, и он вкрадывался в уши, как шёпот в тёмной комнате. — Думала, передумаешь. Испугаешься моей... репутации.

— Я ничего не думала о твоей репутации, — соврала я, пожимая плечом. — Мне просто стало скучно. Решила развлечься.

Он тихо рассмеялся. Звук был коротким, безрадостным.

— Развлечься. Мило. Ну что ж, — он отставил бокал на ближайший столик и сделал шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию между нами до нуля. Его тело почти касалось моего. Я чувствовала исходящее от него тепло всем фронтом. — Тогда давай, развлекай меня. С чего начнём? С разговора по душам? Или сразу к делу? Я, честно говоря, за второй вариант. Меньше мороки.

Его прямота снова ударила, как током. Никаких прелюдий. Никаких игр в «познакомимся поближе». Он видел цель. И шёл к ней напрямую.

— Ты всегда такой... поэтичный? — я не отступила, упираясь взглядом в его.

— Зачем усложнять? — он пожал плечами, и движение заставило мышцы на его груди напрячься под тонкой тканью футболки. Мои глаза предательски скользнули вниз, и я знала, что он это заметил. — Я вижу то, что хочу. И я это хочу. Всё просто. В отличие от моего братца и твоей подружки с их контрактами, чувствами и прочей психиатрией. Скучно.

— Они не скучные, — автоматически вступилась я, хотя сама только сегодня думала нечто похожее.

— Ага, конечно, — он фыркнул. — Он покупает её, как вещь, потом пугается, что у него там что-то запищало внутри, выгоняет, а потом бегает за ней, как щенок. Романтика, блядь, аж тошнит. Я хотя бы честен. Я тебе с первого раза сказал, чего хочу. И ты пришла. Значит, хочешь того же. Или ты ждала, что я буду тебе стихи читать при свечах?

Он наклонился ближе, и его губы оказались в сантиметре от моего уха. Его дыхание было тёплым и пахло виски.

— Я могу, если хочешь. Но будь готова, что рифмовать я буду только с неприличными словами.

Я закатила глаза, но по моей спине пробежала дрожь. Чёрт, он был невозможен. И чертовски притягателен в своей отвратительной прямоте.

— Ты охуенный собеседник, знаешь ли?

— Для беседы я не годился никогда, — отозвался он, отстраняясь и снова беря свой бокал. Его взгляд скользнул по моей фигуре, задержавшись на открытом вырезе футболки. — А вот для всего остального — первый сорт. Проверим?

Он не ждал ответа. Он просто развернулся и пошёл вглубь бара, в ту самую тёмную арку, откуда появился. Он был уверен, что я последую. И знал, что он прав.

Я сделала последний, большой глоток виски, поставила стакан на стойку с таким стуком, что бармен взглянул на меня, и пошла за ним. Моё сердце колотилось теперь где-то в районе желудка. Ноги были ватными, но я заставляла их двигаться.

За аркой был узкий, тёмный коридор, ведущий куда-то в задние помещения. Он шёл впереди, его широкая спина загораживала свет. Он открыл неприметную дверь и пропустил меня вперёд.

Это была не комната. Это было что-то вроде подсобки или старого офиса. Без окон. Воздух пах пылью, старым деревом и слабым отголоском того же виски. Единственный источник света — тусклая лампочка без абажура под потолком. В углу стоял потертый кожаный диван, явно видевший лучшие дни. И больше ничего.

Дверь закрылась за нами с тихим щелчком, и звуки бара стали приглушёнными, далёкими, как шум моря в раковине. Тишина здесь была густой, звенящей.

Дарелл обернулся, прислонился спиной к двери, скрестив руки на груди. Он смотрел на меня, и теперь в его взгляде не было насмешки. Была чистая, концентрированная оценка. И ожидание.

— Ну? — сказал он. — Мы здесь. Ты пришла. Что дальше, цыпа? Ждёшь, что я сделаю первый шаг? Или у тебя самой планы?

Я стояла посреди комнаты, чувствуя себя нелепо. Вся моя бравада, весь мой настрой куда-то испарились, оставив лишь голую нервозность и это дурацкое, предательское возбуждение.

— Я не... не знаю, чего жду, — честно выпалила я, ненавидя себя за эту слабость.

Он усмехнулся, и это была уже не усмешка, а что-то более тёплое, почти... одобрительное.

— Вот это уже честно. Ладно. Раз уж ты гостья... — он оттолкнулся от двери и сделал несколько медленных шагов ко мне. Каждый его шаг отдавался в тишине комнаты гулким стуком. — Давай я начну. А ты просто... реагируй. Или не реагируй. Посмотрим, что получится.

Он остановился прямо передо мной. Так близко, что я снова могла чувствовать его тепло, видеть каждую ресницу, каждую мелкую царапину на его щеке. Он поднял руку и медленно, давая мне время отпрянуть, провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке. Его прикосновение было шершавым, тёплым, неожиданно нежным.

— Кожа мягкая, — констатировал он, как будто делал заметку. — А вот взгляд... взгляд дерзкий. Люблю это.

Его пальцы спустились к моему подбородку, мягко приподняли его.

— Знаешь, что меня в тебе зацепило? — прошептал он, и его голос стал ещё тише, интимнее. — Не эта дурацкая попытка выглядеть крутой. А этот огонь. Тот, что был у тебя в глазах, когда ты стояла в коридоре и смотрела на меня, как на дерьмо. Большинство падают к ногам, едва я смотрю в их сторону. А ты... ты ненавидела меня. И это было чертовски горячо.

Он наклонился, и его губы коснулись моей шеи, чуть ниже уха. Не поцелуй. Просто прикосновение. Сухое, жгучее. Я замерла, чувствуя, как всё тело натягивается, как струна.

— Я обожаю, когда меня ненавидят, — прошептал он прямо в кожу, и его дыхание вызвало мурашки. — Потому что это единственная настоящая эмоция, которую люди способны на меня излить. Всё остальное — ложь. А ненависть... она честная. Как похоть.

Его губы скользнули ниже, по линии челюсти, к уголку моего рта. Его руки опустились на мои бёдра, сжали их с такой силой, что я ахнула.

— Так что давай, — его голос был уже совсем хриплым, полным обещания. — Продолжай ненавидеть меня. Или начни хотеть. Мне всё равно. Главное — будь честной. Хотя бы на время, пока мы здесь.

И тогда его губы нашли мои. Это не был поцелуй в привычном смысле. Это было взятие. Уверенное, властное, без тени сомнения. В нём не было ни нежности, ни вопросов. Был только голод и утверждение права. Его язык вторгся в мой рот, и вкус был таким же, как он сам — пряным, горьковатым от виски, бесцеремонным.

И чёрт побери, моё тело ответило. Вопреки всему. Вопреки логике, страху, чувству долга перед Габби. Оно ответило волной такого дикого, такого всепоглощающего желания, что у меня потемнело в глазах. Мои руки сами поднялись и вцепились в его волосы, короткие и жёсткие на ощупь. Я притянула его ближе, ответив на его поцелуй с такой же яростью.

Он издал низкий, одобрительный звук где-то в груди. Его руки скользнули под мою футболку, его ладони, горячие и шершавые, прижались к моей спине, а потом поползли вперёд, к застёжке моего бюстгальтера.

— Вот видишь, — прошептал он, отрываясь от моих губ на секунду, его глаза сверкали в полумраке диким, торжествующим огнём. — А говорила, не знаешь, чего хочешь. Тело-то твоё знает прекрасно. Оно куда умнее этой твоей гордой башки.

Он расстегнул застёжку одним ловким движением, и его ладони закрыли мою грудь. Прикосновение было таким прямым, таким лишённым всяких прелюдий, что у меня вырвался стон. Стон не протеста, а капитуляции.

— Вот так, цыпа, — он снова прижался губами к моей шее, его зубы слегка зацепили кожу, обещая синяк. — Всё просто. Я хочу. Ты хочешь. И никаких дурацких разговоров о чувствах после. Договорились?

Он оторвался, чтобы посмотреть мне в глаза, ожидая ответа. Его дыхание было сбившимся, грудь тяжело вздымалась. И в этот миг, глядя в его голубые, абсолютно лишённые сантиментов глаза, я поняла, что он и правда не играл. Для него это была сделка. Чистая и простая. И в этой чудовищной простоте была своя, извращённая честность.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как его руки всё ещё лежат на моей коже, заявляя права.

— Договорились, — выдохнула я, и моё согласие прозвучало в пыльной, тёмной комнате как приговор самой себе.

И его улыбка, которая последовала за этим, была самой опасной и самой притягательной вещью, что я видела в жизни. Потому что в ней не было ни капли нежности. Была только победа. И обещание того, что всё, что произойдёт дальше, будет жёстко, быстро и безжалостно честно. Как удар. Как падение. Как всё, от чего меня так долго предостерегали, и чего я теперь, против всякого смысла, отчаянно хотела.

***

Габриэлла.

— Ну что, мистер Доррес. — Мой голос прозвучал в гулкой тишине его холла чуть громче, чем я планировала. Воздух здесь был все таким же — стерильным, прохладным, пахнущим дорогим деревом, кожей и тишиной, которая здесь была не отсутствием звука, а вещественной, плотной субстанцией, которой можно было почти что дотронуться. Я сбросила туфли на идеально отполированный паркет, и мои босые ноги погрузились в невероятно мягкий, глубокий ворс ковра цвета древесного угля. После шума города, после музыки в ресторане, эта тишина обволакивала, как бархатный саван. Но внутри меня ничего тихого не было. Внутри гудело. Как трансформаторная будка, на которую обрушился ливень чувств.

Он снял свое пальто, одно движение, отточенное и элегантное, и повесил его на незаметную вешалку, встроенную в стену. Под ним был тот самый темно-серый костюм, в котором он сидел за ужином. Галстук он уже снял в машине, расстегнул верхние две пуговицы рубашки, и теперь в этом безупречном наряде была тень небрежности, которая делала его в тысячу раз опаснее и притягательнее. Он повернулся ко мне, и свет от единственной бра, освещавшей прихожую, упал на его лицо, выхватывая резкие скулы, прямой нос, темные, непроницаемые глаза, которые сейчас, в этой интимной полутьме, казалось, видели не просто меня, а все, что скрывалось под кожей — каждый нерв, каждую трепетную мысль.

Я сделала шаг к нему, преодолевая невидимую границу его личного пространства. Он не отступил. Просто наблюдал. Я взяла его руку. Не ту, что привыкла держать за ужином, а левую. Мои пальцы скользнули по его ладони — коже теплой, сухой, с едва ощутимыми шероховатостями на подушечках пальцев, следами от ручки или чего-то еще, чем он занимается в своем кабинете. Я подняла его руку к своему лицу, прижала его ладонь к своей щеке. Закрыла глаза на секунду, впитывая это тепло, этот запах — его кожи, его одеколона, чего-то неуловимого и абсолютно ему принадлежащего.

— Приступим к следующему? — прошептала я, открыв глаза и встречаясь с его взглядом. Я чувствовала, как учащенно бьется пульс на моей шее, и была уверена, что он это видит.

Он вскинул бровь. Один единственный, легкий жест удивления. Но в его глазах не было ни недоумения, ни отказа. Был вопрос. Глубокий, заинтересованный. Он молча ждал, куда я поведу.

— И к чему это? — спросил он наконец. Его голос был низким, бархатистым, он вибрировал в тишине, как басовая нота. Он не отнимал руку. Его большой палец медленно, почти с опаской, провел по моей щеке, чуть ниже глаза. Прикосновение было таким нежным, таким бережным, словно он боялся увидеть в моих глазах боль, испуг, раскаяние. — Говори, мышка.

Мышка. Это прозвище, которое в его устах сначала звучало как насмешка, теперь превратилось в нечто иное. В ласку. В признание моей хрупкости перед его силой. И в этом было что-то безумно романтичное — этот лев, этот хищник, называющий меня мышкой, не чтобы унизить, а чтобы защитить.

Я глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. А мысли эти были дурацкими, смешными, вырвавшимися из самого сердца, минуя все фильтры разума.

— К нашему договору? — выпалила я, и тут же мысленно пнула себя. Идиотка, Габс, идиотка! Договор? Серьезно? После всего этого — после ужина, после его слов о «гуле», после его поцелуя у ресторана, после той нежности, с которой он вел меня в машину, положив мою руку себе на колено... после всего этого я леплю про договор? Молодчина, Габриэлла. Просто блеск.

Но слова уже были сказаны. И он их услышал. Его брови слегка сдвинулись. Не в гнев. В ту самую, знакомую мне сосредоточенность, с которой он анализировал все на свете. Его палец замер на моей щеке.

— А... — произнес он медленно, и в его голосе появилась новая, металлическая нота. Не злая. Но твердая. — Это значит, что ты хочешь заплатить за все и сбежать?

В его вопросе не было обвинения. Была логика. Жесткая, безжалостная логика его мира. Я предложила вернуться к договору. Договор подразумевал сделку. Сделка подразумевала оплату и завершение. Следовательно, я хочу завершить. И уйти.

Сердце мое упало куда-то в сапоги, которые я оставила у двери. Я потянула его ладонь вниз, к своим губам, и прижалась к ней лбом, словно пытаясь передать ему то, что не могла выразить словами.

— Без второго, — прошептала я в его кожу. — Без «сбежать». Никуда я не убегу.

Он не ответил сразу. Я чувствовала, как под моей щекой чуть напряглись мышцы его руки. Потом он медленно высвободил ладонь из моих пальцев. Но не для того, чтобы отстраниться. Он поднял обе руки и очень осторожно, как будто я была хрустальной статуэткой, взял мое лицо в свои ладони. Его большие пальцы легли на мои скулы, остальные пальцы погрузились в волосы у моих висков. Он заставил меня поднять голову и посмотреть ему прямо в глаза.

— Принцесса, — сказал он тихо, и это слово прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. Для него это был просто новый термин, который лучше всего описывал мой статус в его вселенной в данный момент. — Все оплачено. Давно. С того самого дня, когда ты подписала бумаги. Больше ты мне ничего не должна. Ни цента. Ни минуты. Ни... — он сделал крошечную паузу, и его взгляд стал еще более пронзительным, — ...своего тела. Ты не должна мне свое тело. Никогда. Ты поняла это?

Его слова, такие прямые, такие лишенные подтекста, обрушились на меня, смывая последние остатки страха, неловкости, стыда. Он не хотел платы. Он не рассматривал то, что могло произойти дальше, как часть долга. Это было важно. Важнее, чем все признания в мире. Он давал мне свободу. Настоящую. Без условий.

Но я не хотела этой свободы. Не сейчас. Не от него. Я хотела... я хотела чего-то совсем другого.

— Но, а если... — мои губы дрогнули, и я облизала их, пытаясь собраться. — А если я хочу? Не потому что должна. А потому что... хочу. Больше. Узнать тебя. Не того Дорреса из контракта. А тебя. Этхана. Этти. Того, кто боится чувств и говорит о них, как о физике. Того, у кого под ребрами для меня гудит.

Я видела, как что-то происходит в его глазах. Как ледяная, аналитическая бронь дает трещину, и сквозь нее пробивается что-то теплое, живое, удивленное и... испуганное. Да, испуганное. Он боялся. Боялся этой близости, этой просьбы, этого желания заглянуть за его стены.

Он молчал, долго, его пальцы все еще держали мое лицо, его большие пальцы медленно гладили мои скулы. Он дышал ровно, но я видела, как учащенно бьется пульс в его шее, в том месте, где расстегнут воротник.

— Тогда... — наконец произнес он, и его голос был глухим, полным какой-то новой, сырой решимости. — Надеюсь, ты, мышка, не пожалеешь.

И прежде чем я успела что-то ответить, он наклонился. Но не для поцелуя. Он плавно, без единого усилия, одной рукой подхватил меня под колени, другой — под спину, и поднял на руки. Он был невероятно сильным, его движения были выверенными, уверенными. Он держал меня легко, как перо, но в этой легкости чувствовалась стальная, несокрушимая мощь.

Он понес меня через холл, не глядя под ноги, его шаги были бесшумными по мягкому ковру. Он не спрашивал, куда. Он знал. И я позволила ему нести меня, уткнувшись лицом в его шею, дыша его запахом, чувствуя, как бьется его сердце где-то совсем рядом — сильное, быстрое, живое.

Он поднялся по широкой лестнице из бетона и стали. Не торопясь. Как будто хотел продлить этот момент — момент, когда я полностью доверилась ему, отдалась на его волю. На втором этаже он прошел по длинному, темному коридору, мимо закрытых дверей, и остановился перед одной из них. Она была из того же темного дерева, что и все в этом доме. Он толкнул ее плечом, и мы вошли.

Его спальня. Она была такой же, как и он. Огромной, минималистичной, почти пустой. Гигантская кровать с темным, низким изголовьем занимала центр. Панорамное окно во всю стену открывало вид на ночной город, но сейчас оно было затянуто плотными, светонепроницаемыми шторами. Горел только один прикроватный светильник, отбрасывающий теплый, узкий круг света на пол и край кровати.

Он подошел к кровати и так же плавно, бережно опустил меня на край матраса. Покрывало было прохладным и шелковистым подо мной. Он не отпускал меня сразу. Он опустился на колени передо мной на пол, так что наши лица оказались на одном уровне. Его руки все еще лежали на моих боках, там, где он держал меня.

Мы смотрели друг на друга в полумраке. Его глаза в этом свете казались бездонными, как ночное небо. В них не было привычной холодности. Было напряжение. Ожидание. И та самая робкая, неуверенная нежность, которая сводила меня с ума.

— Ты уверена? — спросил он тихо, и в его голосе снова проскользнул тот самый страх — страх причинить боль, сделать что-то не так, спугнуть.

В ответ я подняла руку и коснулась его губ кончиками пальцев. Они были мягкими, чуть приоткрытыми.

— Я никогда не была так уверена ни в чем, — прошептала я.

Это было правдой. Во всей этой неразберихе, во всем этом хаосе, что творился вокруг — с мамой, с долгами, с Руби, с его странной семьей — в этом одном моменте была абсолютная, кристальная ясность. Я хотела его. Не как спасение. Не как побег. А как человека, который стоял передо мной на коленях, с глазами, полными бури, которую он сам не понимал.

Мои слова, кажется, стали для него разрешением. Последним щелчком в сложном механизме, который он так долго удерживал на замке. Я увидела, как что-то в его взгляде меняется. Страх отступает, уступая место чему-то более темному, более интенсивному, более... голодному. Но даже в этом голоде была нежность. Та самая, неумелая, диковатая нежность, что была только у него.

Он наклонился и прижался губами к моей ладони, все еще лежащей у его рта. Его поцелуй был горячим, влажным, полным обещания. Потом он медленно, следя за моей реакцией, стал целовать мою руку, спускаясь по запястью к внутренней стороне локтя, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Каждое прикосновение его гул, о котором он говорил, во мне самой превращалось в вибрацию, в электрический разряд, бегущий по венам.

— Я не знаю, как это... красиво, — прошептал он против моей кожи, его дыхание вызывало мурашки. — Я не умею. Но я хочу... хочу, чтобы тебе было хорошо. Хочу запомнить каждую твою реакцию. Каждый звук, который ты издашь. Каждое движение.

Его слова, такие откровенные, такие лишенные всякого пафоса, были самым эротичным, что я когда-либо слышала. Потому что они были правдой. Его правдой.

Он поднялся с колен и сел рядом со мной на кровать. Его рука потянулась к застежке моей блузки. Его пальцы, такие ловкие и уверенные, когда имели дело с документами, сейчас слегка дрожали, расстегивая маленькие пуговицы одну за другой. Он делал это медленно, с какой-то почти религиозной сосредоточенностью, как будто открывал самый ценный в мире ларец.

Когда блузка расстегнулась, он откинул ее полы в стороны. Его взгляд упал на меня, и в его глазах вспыхнул такой немой восторг, такая чистая, безудержная жажда, что у меня перехватило дыхание. Он не бросился на меня. Он просто смотрел. Дышал. Его грудь тяжело вздымалась.

— Ты... — он начал и замолчал, словно не находя слов. Он просто покачал головой, и в этом жесте было больше благоговения, чем в любом поэтическом сравнении.

Потом он наклонился и поцеловал меня в губы. На этот раз поцелуй был другим. Не таким неуверенным, как первый. Не таким властным, как у ресторана. Он был... исследующим. Глубоким. Нетерпеливым, но сдержанным. В нем была вся его сложность, вся его борьба между желанием и страхом, между инстинктом и контролем. Его язык скользнул по моим губам, прося входа, и я открылась ему, впуская его вкус, его сущность.

Его руки скользнули по моим плечам, сбросили блузку на пол. Его пальцы дрожали, когда он дотронулся до застежки моего бюстгальтера. Щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. И тогда его ладони, наконец, коснулись моей кожи. Не через ткань. Напрямую. Теплые, крупные, немного шершавые. Он замер, прислушиваясь, как будто ждал, что я оттолкну его. Но я лишь выгнулась навстречу, и из моей груди вырвался тихий, прерывистый стон.

Этот звук, кажется, снял с него последние оковы. Он снова поцеловал меня, уже более страстно, его руки скользили по моей спине, прижимали меня к себе так близко, что между нами не оставалось воздуха. Он медленно опустил меня на спину на прохладный шелк покрывала, не прерывая поцелуя. Его тело накрыло мое, тяжелое, теплое, невероятно реальное.

Он оторвался от моих губ, и его поцелуи поползли вниз — по линии челюсти, по шее, к ключице. Каждое прикосновение его губ было как маленький ожог, оставляющий за собой след из мурашек и огня. Он говорил мало. Только мои имя, прошептанное хриплым шепотом, и иногда какие-то обрывочные, сбивчивые фразы. «Такой мягкой... Такой теплой... Никогда...»

Он снял с меня остатки одежды с той же медленной, почти благоговейной тщательностью, с какой расстегивал пуговицы. И когда я осталась перед ним полностью обнаженной в мягком свете лампы, он снова замер, смотря сверху вниз. Его лицо было напряженным, прекрасным в своей суровой серьезности.

— Ты... совершенна, — выдохнул он, и это прозвучало не как комплимент, а как научный факт, который он только что для себя открыл и который перевернул все его прежние расчеты.

Потом он встал с кровати, и я наблюдала, как он снимает с себя одежду. Он делал это без стеснения, но и без бравады. Просто как следующий логический шаг. И когда он вернулся ко мне, его тело, освещенное золотым светом, было таким же, каким я его представляла — сильным, рельефным, идеальным. Но сейчас оно было не картинкой. Оно было живым, дышащим, готовым.

Он снова оказался надо мной, но теперь уже не было никаких барьеров. Только кожа к коже. Тепло к теплу. Его тело было горячим, почти обжигающим. Он смотрел мне в глаза, и в его взгляде была последняя, безмолвная проверка.

— Габриэлла? — прошептал он, и в этом одном слове был весь вопрос, все сомнения, вся надежда.

Я в ответ обвила его шею руками и притянула к себе, чтобы нашлись наши губы. Мой поцелуй был моим ответом. Без слов. Потому что слов сейчас не хватало. Ни ему, ни мне.

И тогда, наконец, не было больше ни договоров, ни страхов, ни прошлого. Было только настоящее. Наше. Странное, неловкое, пугающее и самое прекрасное, что могло быть. Он был неумелым в своей нежности, иногда слишком резким, иногда слишком осторожным. Он то терялся, то находился вновь, сверяя каждое свое движение с моими реакциями. И в этой его неуверенности, в этой попытке доставить мне удовольствие, не зная точно как, было больше настоящей, глубокой романтики, чем в любом заранее отрепетированном свидании.

А когда в конце, прижавшись ко мне всем телом, с лицом, уткнувшимся в мою шею, он прошептал мое имя, и в его голосе прозвучал сломленный, сырой звук чистейшего, неподдельного чувства, я поняла. Никаких сожалений не будет. Никогда. Потому что в эту ночь я узнала его. Не наследника Дорреса. А человека. Этхана. Моего Этти. И этот гул под его ребрами нашел свой отклик в моем собственном сердце, и теперь они бились в одном, новом, безумном ритме.