Там, где подвластна лишь темнота

Этхан.
Тишина была не пустой. Она была полной. Насыщенной до краёв её дыханием. Каждый её вдох — короткий, лёгкий всхлип, будто она даже во сне куда-то спешила.

Каждый выдох — тёплый, влажный, отдававший сладковатым запахом чая, который она пила перед сном.

Этот звук стал новым саундтреком моей вселенной.

Он заполнил собой ту ледяную, гулкую пустоту, что годами жила у меня в груди.

Теперь там не было тишины. Там был ритм Габриэллы.

Серый, полупрозрачный свет раннего утра пробивался сквозь щели между неплотно сдвинутыми шторами.

Он падал на неё полосами, играя на её голой, переходящей в тонкую лодыжку, ноге.

Нога свешивалась с края кровати, и её пальцы, маленькие, с аккуратно обрезанными ногтями, время от времени непроизвольно шевелились, теребя мягкий мех тапочек, сброшенных на пол.

Это крошечное, бессознательное движение вызывало во мне приступ чего-то такого острого и щемящего, что я задерживал дыхание, боясь спугивать эту картину.

Я лежал на спине, не двигаясь, полностью поглощённый актом наблюдения.

Мои глаза, привыкшие выхватывать слабые места в контрактах и ложь на лицах партнёров, теперь изучали каждую деталь её спящего лица.

Тёмные ресницы, отбрасывающие крошечные тени на скулы.

Слегка приоткрытые губы. Беспокойная прядь волос, упавшая на лоб. Она была здесь.

В моей кровати. В моей, чёрт возьми, крепости. И этот факт не укладывался в голове.

Он был одновременно самым логичным завершением всех последних событий и самым невероятным, невозможным чудом.

Я осторожно, как сапёр, обезвреживающий мину, повернулся на бок.

Моё тело жаждало быть ближе, но я боялся её разбудить.

Боялся, что этот хрупкий мир, который мы построили за одну ночь, рассыплется, как карточный домик, при первом же неловком движении.

Я протянул руку и остановил её в сантиметре от её щеки. Просто чувствовал излучаемое ею тепло. Оно было живым. Настоящим.

Моим.

Мысль ударила, как молния. Не как право собственности из того дурацкого контракта.

А как что-то глубинное, первобытное. Она была моим центром тяжести. Моим единственным значимым координатам в хаосе.

И от осознания этого по спине пробежал ледяной пот, смешанный с диким, неконтролируемым восторгом.

И с ужасом. Потому что всё, что становится центром, автоматически становится и мишенью.

Именно в этот момент, когда мои пальцы наконец коснулись её кожи, чтобы смахнуть ту непослушную прядь, мир взорвался.

Звук был негромким, но в этой насыщенной тишине он грохнул, как выстрел. Вибрация. Резкая, навязчивая, идущая с её стороны кровати.

Её телефон на тумбочке.
Всё во мне мгновенно сжалось в один тугой, стальной комок. Первая реакция — чистая, нефильтрованная ярость. Глухая, слепая злоба на этот кусок пластика и стекла, посмевший вторгнуться в наш покой.

Я хотел раздавить его в пыль. Но Габриэлла вздрогнула во сне, её брови сдвинулись, и ярость тут же сменилась пронзительным, леденящим страхом. Страхом, что её разбудят. Что этот хрупкий миг растает.

Я рванулся через неё, накрывая её спящее тело своим плечом, как будто мог физически оградить её от этого цифрового вторжения. Моя рука нащупала телефон. Он вибрировал снова.

И снова. Не умолкая. Сообщения. Десятки. Сотни. Они сыпались один за другим, заставляя экран мигать в полумраке как сумасшедший светляк.

Я взял устройство. Оно было тёплым от её рук. Я нажал на экран. Он вспыхнул, ослепляя в темноте. И я увидел.

Сначала мозг просто отказывался регистрировать. Это был спам. Взлом. Глупая, бессмысленная шутка.

Но количество… Оно было пугающим. Сообщения не прекращались.

Они лились нескончаемым потоком, заполняя экран, сменяя друг друга с безумной, механической скоростью. Две фразы. Чередующиеся. Как маятник.

«Твоя любимая умрет» «Твоя любимая мертва»

Они прыгали перед глазами, сливаясь в чудовищный, гипнотизирующий узор. Моё дыхание перехватило. Воздух в комнате внезапно стал густым, как сироп, и ледяным.

Я не чувствовал ног. Не чувствовал рук. Весь мир сузился до этого мигающего экрана и до двух слов, которые били по мозгам, вышибая из головы всё — и нежность, и умиротворение, и тот тихий гул счастья. Оставляя только чёрную, всепоглощающую пустоту страха.

Нет.

Мысль была беззвучной, но отчаянной. Нет, нет, нет.
Это была не шутка. Это была атака. Целенаправленная, жёсткая, рассчитанная на максимальный психологический урон. И они били через неё.

Прямо в меня. Они знали. Знало это мясо, что она теперь — мое самое уязвимое место. Мой единственный пункт отказа. Моё… всё.

Потом начались звонки. С того же «неизвестного». Они шли один за другим. Телефон завибрировал у меня в руке, зашипел стандартной мелодией, сбросился, и через секунду — снова.

Я отключил звук, но вибрация сотрясала устройство, отдаваясь в моей ладони, как удары пульса какого-то цифрового демона. Каждый вибрационный импульс отзывался ледяным уколом где-то под диафрагмой.

Я посмотрел на неё. Она всё ещё спала, её лицо теперь было слегка нахмурено, будто эхо этой цифровой бури долетало и до её сновидений.

Видеть её беззащитность на фоне этого безумия было невыносимо. Это вызывало во мне такую волну проективной ярости, что темнело в глазах. Кто-то посмел.

Кто-то посмел влезть в этот хрупкий мир. В наш мир. И угрожать ей. Ей.

Я поднялся с кровати, движения были резкими, несмотря на попытку быть тихим.

Моё тело горело адреналином и холодным потом. Я вышел из спальни в коридор, захлопнув дверь. В ярком, безжалостном свете холла сообщения на экране казались ещё более чудовищными.

Я вызвал Теодора. Он ответил мгновенно.

— Господин Этхан.

— Тео. Кто-то атакует телефон Габриэллы. Массовая рассылка, анонимно. Угрозы. Нужно отследить источник. Сейчас. Используй всё.

— Понял. Данные.

Я отправил ему скриншоты. Мои пальцы дрожали. Я никогда не чувствовал такого бессилия. Я мог купить целые государства.

Уничтожить карьеру любого. Но против этого — против этого потока цифрового яда — я был почти беспомощен. Почти. Это «почти» горело во мне ядовитым, унизительным огнём.

Пока Тео работал, я снова уставился в экран. Сообщения всё шли и шли. Монотонные.

Беспощадные. Каждое «умрёт» и «мертва» вонзалось в сознание, запуская всё новые и новые кошмарные сценарии.

Мой мозг, этот отточенный инструмент для моделирования рисков, теперь работал против меня, проигрывая в HD-качестве самые ужасные варианты.

Я видел Габриэллу… Нет. Я не мог это видеть. Я отключал картинку, но страх оставался — слепой, всепроникающий, разъедающий изнутри.

И вдруг сообщения прекратились.
Наступила резкая, звенящая тишина. Экран замер. Потом появилось одно новое сообщение.

«Что хочешь, Доррес?»

Вопрос. Прямой. Обращённый ко мне. Они знали, что телефон у меня. Следили? Или просто предположили? Неважно. Они вышли на контакт.

Мой ответ был рефлекторным, вырванным из самой глубины того хаоса, что бушевал внутри.

«Понять»

Я отправил. И экран взорвался снова. Но теперь это было моё же слово. Многократно. Удваиваясь, утраиваясь, заполняя весь чат.

«Понять»

«Понять»

«Понять»

Оно множилось, как вирус, как эхо в сумасшедшем доме. Это было издевательство. Чистой воды. Они играли со мной. Дразнили. Показывали, что контролируют ситуацию.

Что могут вломиться в мой — в наш — покой когда угодно и превратить его в цифровой ад.
Я стоял посреди холодного, ярко освещённого холла, сжимая в руке её телефон, и чувствовал, как по мне струится ледяной пот.

Сердце билось с такой силой, что отдавалось болью в висках. Это был не просто страх. Это было осознание. Осознание того, что я втянул Габриэллу в свой мир. Мир, где такие вещи — часть игры.

Где у меня есть враги, о которых я даже не задумывался, потому что раньше мне было нечего терять. А теперь есть. Теперь есть она. И они нашли моё слабое место. Нашли идеально.

Сообщения с «Понять» резко прекратились. Пауза длилась несколько вечностей, отмеряемых бешеным стуком моего сердца. Потом — один, единственный ответ.

«Что?»

Одно слово. Короткое. Окончательное. И самое страшное.

Оно повисло в пустоте экрана. Это был не вопрос. Это был диагноз. Констатация моего состояния.

«Что?» — спрашивали они. «Что ты собираешься понять? Что ты можешь сделать? Ты ничего не понимаешь. И ничего не можешь».

В этот момент дверь в спальню тихо скрипнула.

Я резко обернулся, инстинктивно заслоняя телефон телом, как будто мог спрятать от неё сам факт этой угрозы, саму её возможность.

Габриэлла стояла в дверном проёме, закутанная в простыню, которую потянула за собой.

Её волосы были растрёпаны, глаза сонные, но уже настороженные, полные вопроса.

— Этти? — её голос был хриплым от сна. — Что случилось? Ты… весь напряжённый.

Она увидела телефон в моей руке. Её взгляд перешёл с моего лица на него, и в её глазах мелькнуло понимание. И страх. Тот самый, который я так хотел от неё спрятать.

— Мои… сообщения? — прошептала она. — Опять коллекторы? Я думала, ты всё…

— Нет, — перебил я, и мой голос прозвучал чужим, надтреснутым. Я сделал шаг к ней, пытаясь встать между ней и невидимой угрозой, хотя она исходила из устройства у меня в руке. — Не коллекторы.

Я не хотел ей показывать. Не хотел, чтобы этот ад коснулся её глаз. Но она уже вытянула руку, и её пальцы коснулись моей руки, держащей телефон.

Её прикосновение, обычно такое тёплое, сейчас обожгло, как укор. Я подвёл её к дивану, усадил, а сам остался стоять перед ней.

Потом медленно, ненавидя себя за каждое движение, протянул ей телефон.

Она взяла его. Глаза Габриэллы пробежали по экрану. Сначала быстро, потом медленнее.

Я видел, как цвет медленно покидает её лицо. Как её губы слегка приоткрываются. Как её пальцы, держащие телефон, начинают дрожать.

Она прочитала всё. До самого конца. До того зловещего «Что?».

Она молчала. Слишком долго. Потом медленно подняла на меня глаза. В них не было истерики, которой я боялся. Была пустота.

Та самая, леденящая пустота, которую я видел в больнице, после того как сказал ей «уходи». И от этого зрелища во мне что-то оборвалось.

— Кто? — спросила она всего одно слово. Её голос был тихим, плоским.

— Не знаю. Работают.

— Это из-за тебя...?

Это была не вопрос. Это был приговор. Простой. Безжалостный. И абсолютно верный.

— Да, — выдохнул я, и это признание было горше любого токсина. — Из-за меня. Из-за того, кто я есть. Из-за моего имени. Из-за… всего.

Она опустила взгляд на телефон, на то самое «Что?», которое, казалось, прожигало экран.

— Что они хотят? Денег?

— Не знаю. Пока только… запугать. Показать, что могут.

— И могут? — её взгляд снова впился в меня. В нём был вызов. И под ним — тот же самый, знакомый мне ужас.

Я опустился перед ней на колени. Мои руки нашли её запястья, сжимающие телефон. Я осторожно разжал её пальцы, вынул проклятое устройство и отшвырнул его в сторону.

Оно мягко шлёпнулось о ковёр. Потом я взял лицо Габриэллы в свои ладони. Мои пальцы всё ещё дрожали. Я заставил её смотреть на себя.

— Слушай меня, — сказал я, и каждый звук давался с усилием, сквозь ком в горле. — Они могут всё что угодно. Могут пытаться. Но они не получат тебя. Никогда. Ты слышишь? Я сожгу дотла весь этот проклятый мир, но они не тронут тебя. Я не позволю. Я стану твоей тенью, твоей стеной, твоим… чем угодно. Но они не дойдут до тебя.
Это моё обещание. Единственное, которое имеет для меня значение.

Я говорил это с такой дикой, такой абсолютной уверенностью, какой у меня не было ни в чём в жизни. Я верил в это. Я должен был верить. Потому что альтернатива была не просто немыслима. Она была концом всего.

Она смотрела на меня, и постепенно пустота в её глазах начала заполняться чем-то другим. Не страхом. А… странным, печальным пониманием. И, чёрт побери, доверием.

— Ты не Бог, Этхан, — прошептала она. — Ты не можешь контролировать всё.

— Для тебя — попытаюсь, — прошептал я в ответ, прижимая её лоб к своему.— Буду пытаться каждый день. Каждую секунду. Это всё, что я могу тебе предложить. Это и… я.

Мы сидели там, в холодном, ярком свете холла, прижавшись лбами друг к другу. Телефон молчал на ковре. Но тишина вокруг была уже иной. Она была тяжёлой, насыщенной страхом, обещаниями и той новой, ужасающей реальностью, в которой мы теперь жили.

Реальностью, где самое дорогое, что у меня было, стало мишенью. И где мой единственный смысл, моя единственная миссия теперь звучала до обидного просто: защитить её. Ценой чего угодно.

Даже если для этого мне придётся стать тем самым чудовищем, которым меня всегда считали.

***

Руби.

Темнота. Она была такой плотной, что её можно было потрогать. Как чёрный, липкий бархат, обволакивающий каждый сантиметр этого убогого подсобного помещения.

Единственный источник света — та самая голая, пыльная лампочка под потолком — давно погас, вероятно, от резкого движения или просто потому, что её срок службы подошёл к концу.

И слава богу. Потому что в этой абсолютной, слепой темноте мне не нужно было видеть его лицо. Не нужно было видеть то выражение холодного, самодовольного удовлетворения, которое, я знала, застыло на его чертах.

Воздух был тяжёлым. Он пах пылью, старым деревом, потом, сексом и… им. Его запах, пряный и дорогой, теперь смешался с моим собственным, дешёвым дезодорантом, создавая какую-то удушливую, интимную смесь, от которой тошнило.

Я лежала на спине на этом потрёпанном кожаном диване. Кожа была липкой и холодной под моей голой спиной.

Я слышала, как он шевелится где-то рядом, в темноте. Звук застёгивающихся джинсов. Шуршание ткани.

Его дыхание, уже ровное и спокойное, как после прогулки в парке.

Во мне всё горело. И не метафорически. Буквально. Кожа на бёдрах горела от жёсткого давления его пальцев — он оставит синяки, я это знала.

Губы были распухшими и чувствительными. Внутри всё ныло от грубого, эффективного, абсолютно лишённого какого-либо намёка на нежность акта.

Он не делал мне больно специально. Но он и не старался сделать приятно. Он просто… брал. Как и обещал.

И моё тело, предательское дурацкое тело, откликнулось на эту дикую, примитивную прямолинейность с такой силой, что у меня до сих пор дрожали колени.

И теперь, в этой после-тишине, на смену животному возбуждению приползало что-то другое. Стыд. Горячий, жгучий, унизительный стыд. Стыд за то, что я позволила. Что кивнула тогда в коридоре. Что пришла сюда.

Что ответила на его поцелуи. Что кричала, чёрт возьми, в какой-то момент, вцепившись ему в волосы.

Я резко поднялась, ощущая, как мир слегка плывёт. Мои ноги нащупали на полу разбросанную одежду. Футболка. Джинсы. Бюстгальтер, который он скинул куда-то в темноту одним движением.

Я натянула всё на себя, движения были резкими, скомканными. Ткань прилипала к липкой коже. Я нашла свои ботинки и сунула в них ноги, не застегивая.

Мне нужно было свет. Хоть какой-то. Я потянулась к своему телефону, который валялся где-то на полу. Экран вспыхнул, ослепив в темноте. Семь пропущенных от Габби. Время — половина четвёртого утра.

Чёрт. Чёрт.

Что я наделала?

Свет от экрана выхватил из мрака кусок комнаты. И его. Он уже был одет, прислонился к стене возле двери, закуривая сигарету. Зажигалка чиркнула, на мгновение осветив его лицо. Голубые глаза, холодные и равнодушные, скользнули по мне, оценивающе, как будто я была вещью, качество которой он только что проверил и нашёл удовлетворительным.

Он затянулся, и кончик сигареты заалел в темноте, отбрасывая зловещее, прыгающее пятно света на его скулы.

Я встала, опираясь на диван. Мои ноги всё ещё были ватными. Я собрала свои растрёпанные волосы и с силой, от которой заболела голова, зачесала их в тугой, небрежный хвост, закрепив резинкой, которая чудом уцелела на запястье.

Жест был агрессивным, почти злым. Я пыталась собрать в этот хвост не только волосы, но и все свои разбегающиеся мысли, весь этот стыд, всю эту дрожь.

— Достаточно?? — мой голос прозвучал в тишине хрипло, грубо. 

Я смотрела на красную точку его сигареты.

Раздался короткий, негромкий звук — вероятно, он выдохнул дым. Потом его голос, спокойный, слегка хриплый от сигарет и недавнего напряжения.

— Да, — сказал он просто. — Можешь уйти.

Два слова. «Можешь уйти». Как будто я была собакой, которую впустили в дом, покормили и теперь выгоняют обратно на улицу. Не «уходи», а «можешь уйти». Милость, блядь, великого Дарелла Дорреса.

Что-то во мне, какая-то последняя искра гордости, затлевавшая под грудой стыда и смятения, вспыхнула ядовитым, злым огнём.

— Охрененный секс, да, — выпалила я, и в моём голосе зазвенела грязная, уличная ирония, которую я так любила и которой сейчас пыталась прикрыться. — Трахнул и отодвинул меня. Прямо как в плохом порно. Респект, Доррес, стиль чувствуется.

Красная точка в темноте дернулась. Он, наверное, улыбнулся. Я это почувствовала.

— А мы разве с тобой не так договаривались? — его голос прозвучал насмешливо, даже немного удивлённо. — Один раз. Честно. Без сантиментов. Что-то изменилось, цыпа? Захотелось обнимашек после? Или, может, завтрака?

Его слова, такие точные, такие безжалостные, добили меня. Потому что он был прав. Чертовски прав. Это был наш договор.

Мой же, дурацкий, отчаянный договор. И я только что нарушила его первое же правило — не показывать, что тебе что-то нужно.

Что тебе больно.

Что ты чувствуешь себя использованной и выброшенной.

Я сглотнула ком, вставший в горле. Горло болело. Всё болело.

— Да, — прошипела я, уже не в силах поддерживать иронию. В голосе была только горечь. — Я ушла.

Я толкнула тяжёлую, неподъёмную дверь и вывалилась в узкий, тёмный коридор. Звуки бара, приглушённые, но всё ещё мощные, обрушились на меня. Ритмичный удар басов, смех, гул голосов. Это был шум нормального мира. В который я только что вернулась.

Но я чувствовала себя так, будто меня вырвали из одного кошмара и швырнули в другой.

Я пробиралась к выходу, не глядя по сторонам. Моё тело было чужим. Оно двигалось на автопилоте.

Я чувствовала на себе взгляды, но мне было плевать. Всё внутри было огнём и льдом одновременно.

Я вышла на улицу, и холодный, предрассветный воздух ударил мне в лицо, заставив вздрогнуть. Было темно, сыро и пустынно. Такси стояли в отдалении.
Я пошла к ним, но мои ноги подкашивались.

Я прислонилась к грязной кирпичной стене, закрыла глаза и просто дышала, пытаясь не блевать. В голове крутились обрывки: его руки, его запах, его холодные глаза в свете зажигалки, его «можешь уйти».

И лицо Габби. Её испуганные глаза в коридоре особняка. «Руби, что ты делаешь?»

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Именно в этот момент, когда слёзы уже подступали к горлу от бессилия и стыда, в кармане завибрировал телефон.

Я вздрогнула, как от удара током. Сначала подумала — Габби. Она не спит. Она волнуется. Или… или это опять он? Нашёл мой номер? Решил «пообщаться» после?

Сердце устроило дикую гонку в груди. Я с трудом вытащила телефон. Экран светился. Неизвестный номер. Не Габби.

Инстинкт велел сбросить. Забиться в угол и игнорировать весь мир. Но что-то, какое-то смутное, ледяное предчувствие, заставило меня поднести аппарат к уху.

Я сделала глубокий, дрожащий вдох и нажала на ответ.

— Да, — мой голос прозвучал хрипло и неуверенно.

Пауза. На том конце слышалось лишь прерывистое, напряжённое дыхание. Потом голос. Мужской. Низкий. Строгий. Полный такого невероятного, сдержанного напряжения, что у меня по спине побежали мурашки.

Я слышала этот голос раньше. В коридоре. Холодный, как сталь.

— Здравствуй, Руби. Можешь приехать?

Я замерла. Мой мозг, затуманенный пережитым шоком, медленно соображал.

— Этхан Доррес? — прошептала я, не веря своим ушам. Что, чёрт возьми, ему от меня нужно? В четыре утра?

— Да, я, — его голос был ровным, но в нём была какая-то странная, непривычная нота. Что-то вроде… беспомощности? Нет, не беспомощности. Крайней, до предела сдерживаемой тревоги. — Пожалуйста, быстрее. Мне нужна твоя помощь.

Он сделал паузу. Я слышала, как он сглатывает на том конце. Будто собираясь с силами, чтобы произнести что-то особенно неприятное.

— И, — он выдохнул слово, как пулю, — если этот дурак с тобой, то захвати и Дарелла.

Всё внутри меня оборвалось. Всё — и стыд, и дрожь, и усталость. Остался только чистый, леденящий, животный страх. Не за себя.

За Габби. Потому что голос Этхана Дорреса, этого ледяного, невозмутимого айсберга, дрожал.

Дрожал от страха. И он просил моей помощи. И упомянул Дарелла.

Что-то случилось. Что-то очень, очень плохое. И это что-то связано с Габби.

Адреналин, острый и солёный, впрыснулся в кровь, смывая последние следы слабости. Моё тело напряглось, готовое к действию.

— БЕГУ! — выкрикнула я в трубку, уже разворачиваясь и бросаясь назад, к чёрному входу в «Разрыв». Моё сердце колотилось теперь не от стыда, а от паники.

Ноги, которые только что подкашивались, теперь несли меня с такой скоростью, с какой я только могла.

Я влетела в бар, сметая с пути какого-то ошалевшего парня. Мои глаза метались по полумраку, выискивая ту самую дверь в подсобку.

Я нашла её, рванула на себя и ворвалась внутрь.
Он всё ещё стоял там, в темноте, прислонившись к стене. Сигарета в его руке догорала. Он поднял брови, увидев меня.

— Заскучала? — начал он своим наглым тоном.

— Заткнись! — рявкнула я, перебивая его. Мой голос сорвался на визг. — Поднимай свою задницу и двигай за мной. Сейчас же.

Он выпрямился. Насмешка сползла с его лица, сменившись настороженным интересом.

— Что случилось, дикарка? — спросил он, но в его голосе уже не было прежней небрежности.

— Твой брат! — выдохнула я, хватая его за рукав и таща к выходу. — Звонил. Что-то не так. С Габби. Он просил… он сказал взять тебя. Быстрее, блядь!

Имя «Габби» и тон, каким я это сказала, подействовали на него, как удар хлыста. Всё его напускное безразличие испарилось в одну секунду. Его лицо стало жёстким, глаза сузились.

Он не задавал больше вопросов. Он просто вырвал свою руку из моей хватки и сам рванулся к выходу, обгоняя меня.

Мы выскочили на улицу. Он свистнул, резко, пронзительно, и из темноты, словно из-под земли, выл огромный чёрный внедорожник.

Он подъехал к нам, шины визжали по асфальту.

Дарелл распахнул заднюю дверь.

— Садись.

Я влетела внутрь, он — следом. Дверь захлопнулась. Машина рванула с места так, что меня вдавило в сиденье.

— В особняк, — сказал Дарелл водителю, голосом, не терпящим возражений.

Потом он повернулся ко мне. Его лицо в свете проносящихся мимо фонарей было похоже на маску — жёсткую, сосредоточенную, без тени былой насмешки.

— Что он сказал? Дословно.

Я, задыхаясь, пересказала короткий разговор. Его «помощь». Его «быстрее». И ту самую, странную, вымученную просьбу взять «этого дурака».

Дарелл слушал, не перебивая. Когда я закончила, он отвернулся и уставился в окно. Его челюсть была напряжена так, что видны были мышцы.

— Хуёво, — произнёс он тихо, больше сам для себя.

— Что? Что хуёво? — набросилась я на него, хватая его за рукав. — Что происходит? С Габби что?

— Со всеми нами, похоже, — пробурчал он, не глядя на меня. — Если Этхан звонит тебе и просит привести меня… это не сломанный ноготь, цыпа. Это что-то серьёзное. Что-то, с чем он один не справляется. Или… не может справиться правильными методами.

Его слова наполнили салон машины новой, ещё более густой тишиной. Я откинулась на сиденье, обхватив себя руками. Страх, который я почувствовала у телефона, теперь разросся, стал огромным, всепоглощающим монстром, пожиравшим всё изнутри.

Я смотрела на ночной город, мелькающий за окном, и думала только об одном: лишь бы с ней всё было хорошо. Лишь бы Габби была в порядке.

А всё остальное — мой стыд, моя дурацкая ночь, этот придурок рядом — не имело уже никакого значения.

Машина мчалась, нарушая все правила, к особняку Дорреса. К тому месту, где, возможно, уже разворачивалась какая-то новая, страшная драма. И мы, два таких разных и таких же глупых человека, летели туда, не зная, что нас ждёт.

Но зная одно: если с Габби что-то случилось, то тихому, холодному аду, который был в голосе Этхана, вскоре предстоит стать очень, очень горячим. И, судя по лицу Дарелла, он был готов подлить в этот ад масла.