Глава 16. Может быть.
Габриэлла.
Стены спальни, ещё недавно такие родные и безопасные, теперь, казалось, сжимались, давили со всех сторон. Каждая тень, отбрасываемая тусклым утренним светом, казалась зловещей. Каждый шорох за окном — шагами того, кто написал эти безумные, леденящие душу сообщения. Воздух был густым, спёртым, им было тяжело дышать. Я сидела на краю кровати, закутавшись в его простыню, и не могла остановить мелкую, предательскую дрожь, бегущую по коже. Мои глаза, казалось, жили собственной жизнью — они метались по комнате, от двери к окну, от окна к двери, не находя покоя. А сердце... Сердце колотилось где-то в горле, диким, аритмичным перезвоном, отдававшимся болью в висках. Это не был просто страх. Это было осознание. Жуткое, холодное осознание того, что кто-то, невидимый и безликий, вышел из тьмы и прицелился прямо в меня. В мою жизнь.
Сталкер? Нет, слишком мелко. Это звучало как что-то из дешёвых триллеров про поклонников. Маньяк? Слово было слишком громким, слишком кинематографичным, но именно оно вертелось на языке, липкое и отвратительное. Кто-то, для кого я не человек. А объект. Цель. Тот, кого нужно стереть. «Твоя любимая мертва». Эти слова горели у меня в голове раскалённым шрифтом, снова и снова проигрываясь, как заевшая пластинка. Уже убил? Игра слов? Или это уже случилось где-то в параллельной реальности, а я просто ещё не знаю?
Я обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь, и посмотрела на него. Этхан сидел в кресле у камина, холодного, мёртвого, как и всё в этом доме иногда, ссутулившись над планшетом, который только что принёс Теодор. Свет от экрана выхватывал в полумраке его профиль — напряжённую линию бровей, сжатые губы, острый угол челюсти. Он был сосредоточен так, будто разгадывал сложнейшую шахматную партию, а не искал того, кто угрожает мне смертью. Его пальцы быстро скользили по стеклу, он что-то читал, что-то искал. Каждая его минута молчания казалась мне вечностью, наполненной ужасом.
Я не выдержала тишины. Она звенела в ушах громче любого крика.
— Всё плохо? — мой голос прозвучал хрипло, срывающимся шёпотом. Я почти боялась задать этот вопрос. Боялась услышать ответ.
Он поднял голову. Его взгляд оторвался от экрана и нашёл меня. И в его глазах, обычно таких непроницаемых, сейчас было что-то новое. Не холод. Не ярость, которую я видела утром. А что-то вроде... щита. Твёрдого, непоколебимого, бронированного щита, который он мысленно ставил между мной и всем миром.
— Всё хорошо, — ответил он. Его голос был ровным, спокойным, как поверхность глубокого озера. Но в этой ровности чувствовалась стальная основа. — Я же сказал, что всё в норме. Я решу.
Он сделал паузу, его взгляд стал ещё более пристальным, проникающим.
— Это моя проблема.
Эти слова, такие простые, такие властные, должны были успокоить. Но они, наоборот, растревожили что-то глубоко внутри. Острую, колючую обиду. И страх, смешанный с яростью. Я вскочила с кровати, простыня сползла с плеч.
— Нет! — вырвалось у меня, громче, чем я планировала. — Я не дам! Если хотят убить меня, то проблемы должны решать со мной! Это моя жизнь! Я не... я не какой-то твой актив, который нужно просто защитить! Я здесь! Я могу... я хочу знать! Я хочу помочь!
Я говорила, задыхаясь, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но я их сжимала изо всех сил. Не сейчас. Не перед ним.
Он медленно, не отрывая от меня взгляда, положил планшет на широкое подлокотное кресло. Потом поднялся. Его движения были плавными, размеренными, но в них чувствовалась скрытая мощь, как у большого хищника. Он подошёл ко мне, и его тень накрыла меня целиком. Он не касался меня, но его близость была ощутимой, как давление.
— Габриэлла, — произнёс он моё имя тихо, и в его голосе прозвучала та самая, неуловимая мягкость, которая появлялась только в самые редкие моменты. Но сейчас она была смешана с железной решимостью. — Твои проблемы — мои проблемы. Ты поняла это?
Он сделал шаг вперёд, и теперь мы были совсем близко. Он поднял руку и очень осторожно, как будто боялся разбить, положил ладонь мне на щёку. Его пальцы были тёплыми. Они слегка дрожали. Этот почти незаметный трепет выдавал то напряжение, которое он так мастерски скрывал за маской спокойствия.
— Я говорил, — продолжил он, и каждое слово звучало как клятва, высеченная в граните, — тебя я не отдам им. Ни-ког-да. Даже не думай об этом.
Его большой палец медленно провёл по моей коже под глазом, смахивая непрошеную слезинку, которая всё же вырвалась наружу.
— Скоро должна приехать Руби, — сказал он, и его голос приобрёл практические, плановые нотки, но за ними всё так же сквозила забота. — Она позаботится о тебе. Побудет с тобой. Ты не будешь одна.
Руби. Мысль о подруге, о чём-то знакомом и тёплом в этом ледяном кошмаре, принесла слабое, крошечное облегчение. Но тут же сменилась новой тревогой. А он?
— А ты? — прошептала я, впиваясь взглядом в его лицо, пытаясь прочесть то, что он скрывает.
Он не отвечал сразу. Его рука сползла с моей щеки на плечо, сжала его твёрдо, успокаивающе. Потом он наклонился и прижался лбом к моему. Этот жест, такой простой и такой интимный, выбил из меня остатки воздуха. Его дыхание смешалось с моим.
— Я иду разбираться, — выдохнул он прямо мне в губы. Его голос был низким, опасным, полным обещания той самой, тёмной стороны его натуры, о которой я лишь догадывалась.
Он отстранился, но его руки теперь лежали на моих плечах, держа меня на месте, заземляя.
— Слушай меня внимательно, — сказал он, и его взгляд стал пронзительным, заставляющим слушать и повиноваться. — Ты остаёшься здесь. С Руби. С Теодором за дверью. Ты никуда не выходишь. Никто, кроме Руби и Тео, не заходит. Ни под каким предлогом. Поняла?
Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Страх за него, дикий и неконтролируемый, теперь смешался со страхом за себя.
— Я... я боюсь, — призналась я шёпотом, наконец выпустив наружу то, что душило меня с самого утра. — За тебя.
На его лице промелькнуло что-то странное. Что-то вроде боли и удивления одновременно. Как будто мысль, что кто-то может бояться за него, была для него в новинку.
— Не бойся, — сказал он просто. — Я всегда возвращаюсь. Это не угроза. Это факт.
Он отпустил мои плечи и отошёл к стулу, где лежала его одежда — тёмный, идеально сидящий костюм. Он начал одеваться, и каждое его движение было выверенным, экономичным, лишённым суеты. Он застёгивал рубашку, поправлял манжеты, завязывал галстук узлом «Виндзор» одной рукой, не глядя в зеркало. Это была трансформация. Из человека, который только что дрожащей рукой вытирал мою слезу, обратно в Этхана Дорреса — неприступного, холодного, опасного.
Пока он одевался, он говорил, не глядя на меня, отдавая последние инструкции, как генерал перед битвой.
— Теодор знает всё. У него есть все номера, все контакты. Если что-то... если что-то случится, он знает, что делать. У тебя есть паника-кнопка в планшете, который я оставлю. Большая красная иконка в углу. Нажал — сигнал идёт сразу мне и Тео. Не стесняйся её использовать. Даже если тебе просто станет страшно в одиночестве.
Он надел пиджак, поправил его на плечах. Теперь он был полностью готов. Он подошёл к комоду, взял оттуда небольшой, плоский планшет в защитном чехле и вернулся ко мне.
— Вот, — он протянул его мне. — Здесь есть всё. Связь со мной. Камеры по периметру дома. Датчики движения. Всё в реальном времени. Можешь смотреть. Чтобы видеть, что всё спокойно.
Я взяла планшет. Он был холодным и тяжёлым в руках.
Он снова взял моё лицо в свои ладони, заставив меня посмотреть на себя.
— Я вернусь, — повторил он, и на этот раз в его глазах не было ни капли сомнения. Была только абсолютная, железная уверенность. — А пока ты здесь. В безопасности. Это самый защищённый дом в городе. Никто сюда не проникнет. Ты в крепости.
Он наклонился и поцеловал меня. Это был не долгий, нежный поцелуй. Это было быстрое, твёрдое, почти что печатное прикосновение губ к моим, полное обещания и силы. Печать. Залог.
Потом он развернулся и вышел из спальни, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.
Я осталась одна. С холодным планшетом в руках. В тишине, которая теперь казалась ещё более гулкой и зловещей без его присутствия. Я медленно опустилась на кровать, прижала планшет к груди и уставилась в ту дверь, в которую он только что ушёл.
И в этот момент, сквозь страх и одиночество, пробилось что-то ещё. Что-то тёплое и странное. Та самая забота, что сквозила в каждом его жесте, в каждом слове. Он не просто «решал проблему». Он выстраивал вокруг меня целую оборонительную систему. Паника-кнопка. Планшет с камерами. Теодор за дверью. Руби, которая едет. Он думал о каждой мелочи. Чтобы я чувствовала себя в безопасности. Даже когда его не было рядом.
Он называл это «своей проблемой». Но его действия говорили о другом. Они кричали: «Ты — моя забота. Моя ответственность. Моё всё».
Я включила планшет. Экран вспыхнул, показав несколько окон. В одном — вид с камеры на ворота. В другом — пустой холл особняка. В третьем — сад, освещённый утренним солнцем. Всё было спокойно. Стерильно. Безопасно.
Я прижалась лбом к прохладному стеклу экрана и закрыла глаза, пытаясь представить его. Где он сейчас? Что делает? Кого ищет? Страх за него снова сжал сердец ледяной рукой. Но вместе с ним пришла и новая, хрупкая уверенность. Уверенность в его словах. «Я всегда возвращаюсь». Он сказал это как факт. И я решила поверить. Потому что если и есть во всей этой вселенной что-то по-настоящему твёрдое и незыблемое, так это его воля. Его обещание.
И пока он «разбирался» там, снаружи, в опасном мире, я сидела здесь, в его крепости, охраняемая его людьми и его технологиями. И ждала. Не просто как напуганная жертва. А как та самая «любимая», которую он поклялся защитить. И в этой мысли, несмотря на весь ужас ситуации, была странная, горькая романтика. Романтика того, что тебя кто-то ставит выше всего. Выше себя. Выше здравого смысла. Выше всего мира.
Я обняла планшет крепче, как талисман, и продолжала смотреть на экран, на эти мирные, безжизненные картинки, за которыми скрывалась буря. И ждала. Ждала его возвращения. И надеялась, что его забота, выстроенная им вокруг меня стена, окажется сильнее любой угрозы из той тёмной, неизвестной «там».
***
Этхан.
Кабинет встретил меня гробовой тишиной. Утренний свет, жёлтый и беспощадный, резал глаза, высвечивая каждую пылинку на полированной поверхности стола, каждый волосок на тёмной коже кресла. Воздух здесь был мёртвым. Он не был наполнен её дыханием, её запахом. Он был стерильным, как операционная. И именно это сейчас и требовалось. Стерильность. Холод. Расчёт.
Я прошёл к массивному комоду из чёрного дерева, стоявшему у дальней стены. Он выглядел как часть интерьера, безупречный и бесполезный. Но это была одна из немногих вещей в этом доме, которая не была просто декором. Я ввёл шестизначный код на цифровой панели, почти незаметной в резьбе. Раздался тихий щелчок. Затем я вставил маленький физический ключ в замочную скважину, скрытую за откидной панелью, и повернул его. Второй щелчок, более тяжёлый, металлический.
Я отодвинул дверцу. Внутри, на бархатном ложе, лежало оно. Пистолет. Не стандартный армейский или полицейский. Кастомная работа. Матовое покрытие цвета оксидированной крови, с тёмными, почти чёрными вкраплениями — «грязь», как называл это оружейник. Он был тяжёлым, сбалансированным, смертельно холодным на ощупь. Я взял его в руку. Вес был знакомым, успокаивающим в своей бездушной уверенности. Он был инструментом. Очень специфическим. Для очень специфических проблем.
Проблем, которые теперь угрожали ей.
Мысль о ней, о том, как она сидит сейчас наверху, сжав в руках планшет, с глазами, полными страха, который я туда принёс, вызвала в груди приступ такой острой, сжимающей боли, что я задержал дыхание. Это была не метафора. Физическое ощущение, будто кто-то сжал сердце в кулаке изо льда и битого стекла. Я закрыл глаза на секунду, позволяя этой волне пройти. Потом выдохнул, вытесняя слабость холодным, чистым кислородом логики.
Я положил пистолет на стол, рядом с планшетом, на котором всё ещё мигали тревожные сообщения из того анонимного чата. «Твоя любимая мертва». Слова горели на экране, как открытая рана. Я взял свой личный телефон, тот, что был зашифрован по военному стандарту, и одним движением нашёл в контактах имя, которое редко набирал добровольно.
Дарелл.
Звонок был принят практически моментально. На том конце послышались приглушённые звуки двигателя, дороги. И его голос. Ленивый, слегка насмешливый, будто он только что проснулся после хорошей вечеринки.
— Братик? Редкая честь. Вы где? — Вы где? — мой вопрос прозвучал резко, без предисловий. Времени на светские беседы не было. — Подъезжаем, — ответил он, и в его тоне появилась первая тень любопытства. — А что, всё настолько хреново? Я прав?
«Придурок!» — мысль промелькнула яростно и чётко. Его вечное, нарочитое легкомыслие в такой момент било по нервам сильнее любой прямой угрозы.
— Да, прав, — сквозь стиснутые зубы процедил я. Каждое слово было как выстрел. — Её хотят.
Пауза. Короткая. Потом его голос, в котором вдруг проскочила та самая, гнусная, ухмыляющаяся интонация, которая заставляла меня сжимать кулаки ещё в детстве.
— Хотят? В смысле, трахнуть? — он рассмеялся. Коротко, похабно. Звук этого смеха в динамике был похож на скрежет стекла по моей нервной системе.
Всё. Грань была пересечена. Тот ледяной контроль, что я так тщательно выстраивал, треснул, как тонкий лёд. Что-то внутри рванулось наружу — чёрное, кипящее, первобытное. Ярость. Не холодная и расчётливая, а горячая, слепая, животная. Я прижал телефон к уху так, что корпус затрещал.
— Ты, блядь, без шуток своих, сука, не умеешь? — мой голос прозвучал низко, хрипло, полным такой немой, обещающей расправу злобы, что даже я сам на мгновение удивился его тону. — Хотят УБИТЬ! Придурка кусок! Убить! Понимаешь это слово, или в твоём пустом черепе для него места нет?!
Тишина на том конце стала абсолютной. Даже фоновый шум дороги, казалось, стих. Секунда. Две. Потом его голос. Всё ещё спокойный, но теперь в нём не было и намёка на насмешку. Была лишь лёгкая, неуловимая напряжённость.
— А... — он протянул этот звук. — Ой.
Ещё пауза. Более длинная. Я слышал его дыхание.
— Сорри, брат.
Эти два слова, такие простые, такие нехарактерные для него, повисли в воздухе. Не было в них ни раскаяния, ни страха. Было... переключение. Как будто какой-то тумблер в его голове щёлкнул из положения «развлечение» в положение «работа».
— Мы уже тут, — добавил он через мгновение, и его голос приобрёл ту самую, редкую деловитость, которую я слышал от него лишь пару раз в жизни, когда дела касались действительно серьёзных неприятностей.
Связь прервалась.
Я опустил телефон, положил его на стол рядом с оружием. Мои пальцы всё ещё слегка дрожали от вспышки ярости. Я сжал их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока боль не прорезала туман адреналина. Нужно было успокоиться. Гнев был плохим советчиком. Он мешал думать. А думать сейчас нужно было очень чётко.
Я подошёл к большому экрану, встроенному в стену, и активировал его. На нескольких мониторах вспыхнули картинки. Вид с камер на подъездной аллее. Ещё секунда — и на экране появился чёрный внедорожник, мчащийся к воротам на скорости, явно превышающей разрешённую на этой территории. Он резко затормозил, и из него вывалились две фигуры.
Дарелл и... Руби. Она шла быстро, почти бежала, её лицо на мониторе с низким разрешением было искажено гримасой страха и решимости. Дарелл шёл рядом, его осанка была другой — не развязной, а собранной, напряжённой. Хорошо. Они здесь.
Я нажал кнопку на пульте, отпирая ворота. Внедорожник рванул вперёд, подкатив к самому крыльцу.
Через минуту в холле послышались шаги. Быстрые, тяжёлые — его. И лёгкие, спотыкающиеся — её. Я не пошёл навстречу. Я остался стоять за своим столом, положив ладони на холодное дерево по обе стороны от пистолета. Поза говорила сама за себя: это штаб. А я — командующий.
Дверь в кабинет распахнулась без стука. Первым вошёл Дарелл. Он был в том же, что и, видимо, был весь вечер — в тёмных джинсах и футболке. Но сейчас в нём не было и тени той расслабленной, похотливой энергии, которую он излучал обычно. Его лицо было жёстким, глаза, такие же голубые, как у матери, но сейчас холодные, как ледники, быстро осмотрели комнату, остановившись на мне, на пистолете на столе, на открытых на экране окнах с данными слежки.
За ним, почти прячась за его широкой спиной, вползла Руби. Она выглядела... разбитой. Её одежда была смята, волосы растрёпаны, а под глазами были огромные синяки усталости и, возможно, не только её. Её взгляд метнулся ко мне, полный немого вопроса и того же страха, что был в глазах Габриэллы, только приправленного какой-то личной, глубокой драмой.
— Ну? — одним словом бросил Дарелл, заходя в комнату и позволяя двери закрыться за Руби. Он не сел. Он стоял, скрестив руки на груди, его внимание было полностью на мне. — Что за пиздец?
— Ситуация уровня «красный», — сказал я, не отводя взгляда. Мои слова были лишены эмоций, как отчёт для совета директоров. — Неизвестный субъект или субъекты осуществляют целевое психологическое давление на Габриэллу Смит с явными угрозами физической ликвидации. Канал — её личный телефон. Метод — массовый спам с угрозами и звонками. Цель, предположительно, — я, через нанесение ущерба тому, кто для меня значим. Твоя гипотеза о «желании трахнуть» отклонена как нерелевантная и идиотская.
Я видел, как мышцы на его щеках дёрнулись. Не от обиды. От осознания серьёзности. Он кивнул, коротко, резко.
— Отправителя вычислили?
— Работают. Пока только призрак. Зашифрованный мессенджер, одноразовые номера. Профессионалы или очень хорошо подготовленные любители. Что нужно? — его вопрос был прямым. Деловым.
— Во-первых, — я перевёл взгляд на Руби, которая стояла, прижавшись к стене, будто пытаясь стать незаметной. — Ты. Поднимись на второй этаж, в главную спальню. Габриэлла там. Ей нужен... друг. Не охрана. Друг. Сиди с ней. Не отпускай одну. Говори с ней. Отвлекай. Делай что угодно, только чтобы она не сходила с ума от страха и не лезла в планшет с камерами каждые две секунды. Поняла?
Руби кивнула, её глаза стали чуть более осознанными. В них появилась знакомая, огненно-рыжая решимость.
— Поняла, — её голос был хриплым, но твёрдым. — Я... я с ней.
Она развернулась и почти выбежала из кабинета, её шаги затихли на лестнице.
Теперь в комнате остались мы двое. Братья. Два полюса одной фамилии.
— Во-вторых, — я посмотрел прямо на Дарелла. — Ты. Мне нужен твой... специфический круг общения. Тот, что не фигурирует в официальных гостевых списках. Подпольные гении. Хакеры наёмные. Продавцы информации из тёмного сегмента сети. Все, кто мог слышать шепотки о заказе на девушку, связанную с Дорресом.
Он медленно кивнул, его взгляд стал расфокусированным, он уже мысленно листал свою личную, сомнительную записную книжку.
— Будет сделано. Деньги не проблема?
— Деньги — последняя из проблем, — отрезал я. — Я дам тебе доступ к одному из непрослеживаемых счетов. Бери сколько нужно. Плати в десять раз больше, если это ускорит процесс. Но информация должна быть. И она должна быть точной.
— Понял. — Он сделал паузу, его взгляд упал на пистолет. — А это для чего? Для красоты?
Я взял оружие с стола, проверил обойму одним привычным движением и вставил её обратно до щелчка.
— Это на случай, если информация придёт с опозданием, — сказал я тихо. — Или если кто-то решит прийти с визитом лично. Я не буду ждать, пока они перейдут от слов к делу. Если мы вычислим источник, и это окажется кто-то осязаемый... я поеду сам.
Он посмотрел на меня, и в его глазах впервые за много лет промелькнуло что-то вроде... уважения. Не к моим моральным принципам. К готовности действовать.
— Жестко, братик. А юридический отдел?
— Юридический отдел будет убирать последствия, — парировал я, убирая пистолет в кобуру у себя под пиджаком. Она сидела идеально, не выдавая себя ни одной лишней складкой. Их работа — чистить за мной. Моя работа — сделать так, чтобы чистить было нечего. Потому что угрозы не будет.
Я обошёл стол и подошёл к нему. Мы стояли друг напротив друга, почти одинаково высокие, но такие разные.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — Если они тронут её, если один её волос упадёт с её головы из-за этой хуйни... я снесу всё. Не только тех, кто непосредственно виноват. Всё, что будет связано с ними. Их семьи. Их бизнесы. Их друзей. Я превращу их существование в кромешный ад, а потом просто сотру с лица земли. И никакие твои шутки, никакой твой цинизм этого не остановят.
Он смотрел на меня, не моргая. Потом медленно кивнул.
— Понял, — повторил он. — Никаких шуток. Только бизнес. Грязный бизнес.
— Именно, — я повернулся к экрану, где уже начали поступать первые данные от команды Теодора — логи попыток взлома, следы в сети. — Начинай. Сейчас. Отчитывайся каждые два часа. И, Дарелл...
Он, уже направляясь к двери, обернулся. — Если в твоём кругу окажется тот, кто знает что-то, но молчит за большие деньги... предложи ему в десять раз больше. А потом, когда он всё расскажет, — я встретился с ним взглядом, — убедись, что он больше никогда и никому ничего не расскажет. Понимаешь?
На его губах дрогнула тень той самой, старой, опасной улыбки. Но сейчас в ней не было веселья. Было холодное, профессиональное понимание.
— Понял, братик. Сделано.
Он вышел, закрыв дверь.
Я остался один. С тихим гулом серверов, с мигающими экранами, с холодной тяжестью оружия под мышкой. И с тихим, бешеным стуком собственного сердца, в котором теперь жили только два чувства: леденящая ярость и та самая, всепоглощающая, животная решимость защитить то, что своё.
Мгновения после ухода Дарелла растянулись в кабине из напряжённой тишины и холодного света мониторов. Я остался один, но одиночество это было обманчивым. Весь дом, каждый его датчик, каждая камера, каждый замок был продолжением моей воли. А воля сейчас была сконцентрирована в одной точке: найти угрозу и уничтожить её. Даже если для этого пришлось бы самому стать угрозой.
Мои пальцы снова легли на клавиатуру. На главном экране я развернул схему всех цифровых следов, которые успела набросать команда Теодора. Анонимный мессенджер, шифрование военного уровня, сервера где-то в балтийском регионе, арендованные через подставные компании. Умно. Дорого. Не хулиганство, а спланированная операция.
Внутри всё сжалось в тугой, раскалённый узел. Они не просто пугали. Они вкладывались. Значит, ставки высоки. Значит, их цель — не просто напугать Габби, а добиться через неё чего-то от меня. Сломать её, чтобы сломать мою решимость. Ошибка их была в том, что они не понимали: сломав её, они лишатся последнего шанса на пощаду. Если бы они угрожали мне напрямую — это был бы бизнес. Угроза ей — это война на уничтожение.
Тихий звук уведомления заставил меня вздрогнуть. Не с рабочего стола. С планшета, который я оставил Габби. Она что-то искала. Я мгновенно переключил окно на прямую трансляцию с внутренней камеры спальни — невидимой, вмонтированной в рамку картины. Картинка была чёткой.
Она сидела на кровати, поджав ноги, всё так же закутанная в простыню. Рядом с ней, на краю матраса, устроилась Руби. Руби говорила что-то быстро, жестикулируя, пытаясь улыбаться. Видно было, что она из последних сил тянет эту роль «бодрой подруги». Но её глаза тоже бегали, а пальцы теребили край собственной футболки. Габби почти не слушала. Она смотрела в планшет на своих коленях, но не на камеры. Она смотрела, кажется, на нашу переписку. На старые, нежные сообщения. Её палец медленно водил по экрану, а по щеке скатилась одна-единственная, яркая слеза. Она её даже не смахнула.
Что-то во мне, что-то глубокое и неподконтрольное, дрогнуло и треснуло при виде этой слезы. Боль была острее, чем любой физический удар. Она плакала. Из-за них. Из-за тех, кто посмел вломиться в наш мир со своим грязным намерением. В этот момент я поклялся себе не просто найти их. Я поклялся, что последнее, что они увидят в этой жизни, будет моё лицо. И они поймут, какую чудовищную ошибку совершили.
Я набрал номер Теодора.
— Говори.
— Этхан, — его голос был деловит, но в нём чувствовалась усталость. — Прокси-цепочка длиннее, чем мы думали. Они использовали сеть Tor, потом прыгнули через три сервера в разных юрисдикциях... Но есть слабое звено. Платеж. За аренду одного из bounce-серверов. Он прошёл через подставной счет, но сам счет был открыт по поддельному, но реальному паспорту. Грубая работа на фоне остального.
— Данные.
— Мужчина. Латиноамериканец. Рикардо Альварес. Паспорт утерян два года назад в Майами. Фотографию и последний известный адрес скидываю.
На планшет пришло уведомление. Я открыл файл. На фото — мужчина лет сорока пяти, с тяжёлым взглядом и шрамом над бровью. Не наёмник высшего класса. Скорее, исполнитель среднего звена. Пешка. Но у пешки есть начальство. И есть язык.
— Найди его. Всё, что можно. За последние два года. Связи, контакты, долги, привычки. Где пьёт, где играет, с кем спит. Всё.
— Уже ищем. Но, Этхан... если это профессионалы, они его уже списали. Ликвидировали или вывезли из страны.
— Тогда найди тело. Или найдите того, кто его «чистил». Двигайтесь по цепочке. Я дал вам доступ к неограниченному ресурсу. Используйте его.
— Понял.
Связь прервалась. Я откинулся в кресле, закрыл глаза. Голова гудела. Нужно было думать на несколько шагов вперёд. Если Альварес мёртв, это тупик. Если жив — он будет под охраной или в глубоком подполье. Нужен был другой подход. Параллельный.
Мой телефон завибрировал. Дарелл.
— Говори.
— Нашёл одного птица, — голос брата звучал приглушённо, будто он был в движущейся машине. — Бывший спец по информационной безопасности одной... скажем так, не очень легальной биржи. Сейчас вольный стрелок. Знает всех кибер-бомжей в радиусе пятисот миль. Говорит, слышал шепотки о большом заказе на «психологический прессинг с эскалацией». Заказчик — аноним, но платили криптой из кошелька, который, по слухам, связан с семейкой Мартеллов.
Мартеллы. Конкурирующая финансовая группа из Чикаго. Жесткие, старомодные, мстительные. Мы с ними пересеклись три месяца назад в борьбе за контракт на развитие порта. Я их выиграл. Они пролоббировали, угрожали, пытались подкупить. В ответ я обнародовал часть их тёмных схем, что стоило им многомиллионного штрафа и репутационных потерь. Это пахло местью. Но местью через женщину? Это был низко. Даже для них.
— Это пока только слухи, — продолжал Дарелл. — Но птица говорит, заказ был специфический: не просто напугать, а довести до нервного срыва, до госпитализации. Чтобы ты отвлёкся. Чтобы был уязвим.
Холодная ярость, которую я еле сдерживал, начала кристаллизоваться в нечто чёткое и смертоносное. Они хотели сломать её психику. Чтобы я, увидев её в больнице под капельницей, потерял хладнокровие. Они почти преуспели. Я почти потерял его, набросившись на Дарелла.
— Где сейчас твой «птица»?
— Со мной в машине. Весёлый такой парень. Пообещал ему гору немаркированных купюр и пожизненную неприкосновенность.
— Привези его сюда. В гостевой дом. Я с ним поговорю лично.
— Будет сделано. Эй, а Руби... она там как?
Вопрос застал врасплох. Дарелл редко проявлял интерес к чьему-либо состоянию, кроме своего собственного.
— С Габби. Делает что может.
— Ладно. Будь осторожен, брат. Эти Мартеллы... они не станут стрелять в спину. Они подожгут весь дом, чтобы поджарить тебя.
— Пусть попробуют, — произнёс я и положил трубку.
Я встал, подошёл к окну. За окном расстилался ухоженный сад, мирный и безмятежный в утреннем свете. Ирония судьбы. Снаружи — идиллия. Внутри — крепость, готовящаяся к осаде. А в её сердце — испуганная девушка, из-за которой эта война началась.
Я не мог сидеть здесь. Не мог просто смотреть на экраны. Мне нужно было действие. Физическое, осязаемое.
Я покинул кабинет и поднялся на второй этах. Теодор, превратившийся в немую статую, стоял у двери в спальню. Он молча кивнул. Я приложил палец к губам и тихо приоткрыл дверь.
Они не заметили моего прихода. Руби что-то живо рассказывала про какой-то смешной случай в колледже, про то, как она пролила коктейль на голову декану. Габби смотрела на неё, пытаясь улыбаться, но эта улыбка была натянутой, до слёз фальшивой. Её глаза были пустыми. Она была не здесь. Она была там, в темноте, с теми угрозами.
Я постоял в дверях, наблюдая. Руби, несмотря на свой собственный разгромный вид, пыталась. Она пыталась изо всех сил. И в этот момент я почувствовал к ней нечто вроде... признательности. Даже после всего, что, как я догадывался, произошло между ней и Дареллом ночью, она была здесь. Светлая, взъерошенная, испуганная, но — здесь.
Я вошёл.
Обе вздрогнули. Габби подняла на меня глаза, и в них на мгновение вспыхнула надежда, но тут же погасла, сменившись тревогой.
— Что? Что-то нашли? — выдохнула она.
— Идут работы, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Я подошёл к кровати. — Руби, спасибо. Можешь отдохнуть в соседней комнате. Там всё есть.
Руби посмотрела на Габби, та кивнула. Подруга неохотно поднялась.
— Я буду за дверью. Позовёшь — прибегу, — бросила она Габби и вышла, бросив на меня быстрый, непрочитаемый взгляд.
Когда дверь закрылась, я сел на то место, где сидела Руби. Простыня всё ещё хранила её тепло. Я взял планшет из рук Габби и отложил его в сторону. Потом взял её руки в свои. Они были ледяными.
— Слушай меня, — сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в память. — Я знаю, что тебе страшно. Знаю, что ты чувствуешь себя беззащитной. Это нормально. Но я нуждаюсь в твоей помощи.
Она удивлённо подняла на меня глаза.
— В чём? Я же ничего не могу...
— Можешь. Ты — самая важная часть этого плана. Твоя задача — оставаться здесь. В безопасности. Не поддаваться панике. Доверять мне. Каждую твою слезинку, каждую твою дрожь они считают своей победой. Не давай им этой победы. Держись. Ради меня.
Я поднял руку и коснулся её щеки, снова смахнул непокорную слезу.
— Я не прошу тебя быть железной. Просто... будь моей Габби. Той, которая не сломалась, когда вся её жизнь рухнула. Той, которая нашла силы начать всё сначала. Эта сила — она всё ещё в тебе. Дай ей выйти. Ради нас.
Она смотрела на меня, её глаза постепенно теряли стеклянную пустоту. В них появлялся огонь. Слабый, но живой.
— Я... я постараюсь.
— Не «постараюсь». Сделаешь, — я наклонился и поцеловал её в лоб. Долго, крепко. — Потому что я иду на войну. И мне нужно знать, что моё самое ценное сокровище — в надёжной крепости. Внутри неё. А снаружи... снаружи я буду жечь их мир дотла.
Она обняла меня, прижалась лицом к моей шее. Её дыхание было тёплым и неровным.
— Вернись, — прошептала она. — Обещай, что вернёшься.
— Я всегда возвращаюсь, — повторил я свою клятву. — Это закон. Для них. И для тебя.
Я держал её, пока её дрожь не стала утихать, пока её дыхание не выровнялось. Потом осторожно уложил её, накрыл одеялом.
— Спи. Хоть немного. Руби и Тео рядом. Я буду в кабинете. И я всё вижу, — я кивнул на камеру в рамке картины.
Она слабо улыбнулась, впервые за это утро — по-настоящему.
— Большой брат следит.
— Большой брат уничтожит всех, кто посмотрит на тебя косо, — поправил я и вышел, оставив дверь приоткрытой.
В коридоре я столкнулся с Руби. Она курила электронную сигарету, прислонившись к стене.
— Ну что, генерал, — сказала она с вызовом, но без прежней язвительности. — Отдал приказы войскам?
— Она заснёт. Сиди с ней. Если проснётся в панике — звони мне сразу.
— Поняла-поняла, — она закатила глаза, но потом её выражение смягчилось. — С ней... с ней будет всё хорошо, да?
Я посмотрел на неё. На эту дерзкую, ранимую девчонку, которая волей судьбы оказалась в эпицентре нашего шторма.
— С ней будет всё хорошо. Потому что иначе я сотру этот город в пыль. И начну с тех, кто её напугал.
Руби медленно кивнула, без тени сомнения.
— Верю. Пошёл ты, Доррес. Надоел уже.
Я спустился в кабинет как раз в тот момент, когда на экране всплыло новое сообщение от Теодора. «Нашёлся след Альвареса. Не мёртв. Скрывается в старом промышленном районе, в арендованном гараже. Есть признаки, что за ним приглядывают. Два человека, вооружены».
Холодная, знакомая собранность накрыла меня с головой. Адреналин был чистейшим, без примеси страха. Только фокус. Цель.
Я взял пистолет, проверил его ещё раз. Достал из сейфа два запасных магазина. Надел тёмное, непромокаемое пальто, которое скрывало оружие. Набрал Дарелла.
— Меняй курс. Адрес скину. Встречаемся в пяти кварталах от точки. Бери оружие.
— Ого, пошло веселье, — в его голосе снова зазвенел тот самый, опасный азарт.— Еду.
Я вышел через чёрный ход в гараж. Мой автомобиль, неприметный тёмно-серый седан с бронированием и двигателем от спортивного купе, уже был заведён. Я сел за руль, и машина бесшумно выкатилась из ворот, растворившись в утреннем потоке.
Город просыпался, не подозревая, что по его улицам движется хищник. А я смотрел на дорогу, и в голове чётко, как план операции, выстраивались дальнейшие шаги. Взять Альвареса живым. Выяснить, кто его нанял. Получить доказательства против Мартеллов. А потом... потом показать им, что такое настоящая эскалация. Что такое месть Дорреса.
Они хотели играть в грязные игры? Хотели задеть моё сердце? Прекрасно. Теперь они узнают, на что способен человек, у которого украли покой. У которого за спиной — не просто деньги и власть, а тихая, холодная ярость. И девушка, чьи слёзы нужно омыть кровью тех, кто их вызвал.
Машина мчалась по пустынным утренним улицам. Я сжимал руль, и в голове звучал один и тот же ритм, совпадающий с биением сердца: «Никто. Не. Тронет. Её. Никто».