Там, где подвластна лишь темнота

Габриэлла.

Тишина в спальне после ухода Этхана была не тишиной. Это был гул. Нарастающий, пронизывающий, как звон в ушах после взрыва. Он заполнил собой всё пространство — от высокого потолка с лепниной до огромной кровати, на краю которой я сидела, съёжившись. Воздух был спёртым, тяжёлым, как будто кто-то выкачал из комнаты весь кислород и закачал вместо него жидкий, непрозрачный страх.

Я смотрела на свои руки. Они лежали на коленях, пальцы нервно переплетались и расплетались, сами по себе, не слушаясь меня. На внутренней стороне запястья алел едва заметный след — отпечаток его пальцев, когда он в последний раз держал меня за руку перед уходом. Тёплый. Теперь холодный. Как памятник чему-то хрупкому, что вот-вот разобьётся.

Руби ходила по комнате. Её шаги — отрывистые, резкие — были единственными звуками, нарушающими этот леденящий гул. Она металась от окна к двери и обратно, как дикое животное в клетке, чувствующее приближение хищника. Каждый её повтор, каждый жест был заряжен такой бешеной, беспомощной энергией, что за ней хотелось спрятаться, закрыть глаза.

— Итог, — выпалила она вдруг, резко остановившись посреди комнаты. Звук её голоса заставил меня вздрогнуть, как от удара. Её волосы, собранные в тугой, боевой хвост, распустились от её нервных движений и теперь растрёпанным, почти белым облаком обрамляли её бледное, заострившееся от напряжения лицо. В её глазах горел огонь — смесь дикого страха за меня и яростной, неприкрытой злости на весь мир. — Этот «маньяк» хочет твоей...

Она не договорила. Слово повисло в воздухе между нами. Огромное. Чёрное. Смертельное.

Я почувствовала, как всё внутри сжалось в один тугой, болезненный комок. Горло перехватило. Голос, когда я попыталась заговорить, прозвучал хрипло, тонко, как треснувшее стекло.

— Да, — прошептала я. И просто произнеся это вслух, я словно сделала угрозу ещё реальнее. — Он хочет моей смерти.

Слова, такие чужие, такие невозможные в контексте моей жизни — лекции в колледже, споры с подругами, первая настоящая любовь, мечты о будущем. Смерть. Моя смерть. Кому-то это было нужно. Кто-то тратил время и силы, чтобы донести до меня эту простую мысль: «Твоё существование — ошибка. Его нужно исправить».

— Но я не знаю почему, — продолжила я, и голос начал срываться, несмотря на все попытки его сдержать. Слёзы, горячие и предательские, подступили к глазам, застилая мир мутной, дрожащей пеленой. — И зачем. Просто тупо не понимаю. Что я сделала? Кому я перешла дорогу? Я же никто! Я просто... я!

Отчаяние, которое я держала в себе с той секунды, как прочитала сообщения, вдруг хлынуло наружу. Оно поднялось из самой глубины, душащее рыдание, которое разрывало грудь изнутри. Силы покинули меня. Я не смогла больше сидеть прямо. Резко откинулась назад на кровать, как подкошенная, и беспомощно свесила ноги с края. Потолок, белый и безучастный, поплыл у меня над головой. Я уставилась в одну точку, в едва заметную трещинку в штукатурке, пытаясь хоть за что-то зацепиться, лишь бы не сойти с ума.

— Габс, — голос Руби стал чуть тише, но не мягче. Она подошла и села рядом, пружиня матрас. Я чувствовала тепло её тела, но оно не согревало. — У тебя есть враги? Серьёзно. Может, кто-то из его «благородного» круга, кому не понравилось, что ты водишься с Дорресами? Или... я не знаю... бывший какой-нибудь, мстительный?

Я замотала головой из стороны в сторону, не отрывая взгляда от потолка. Трещинка казалась мне теперь тонкой нитью, ведущей в никуда.

— Нет, — простонала я. — Нет врагов. Я ни с кем... Я старалась просто жить тихо. Но...

Я замолчала. «Но» висело в воздухе, огромное и неоспоримое.

Руби его подхватила. Её голос снова зазвенел той самой, едкой, уличной иронией, которой она всегда прикрывала свою боль. Но сейчас ирония была тонкой, как лезвие, и под ней бушевала настоящая ярость.

— Но у этого додика есть! — выкрикнула она, вскакивая с кровати. — Ну конечно! Он же мистер Вселенная! Принц тьмы! Владелец половины города! Просто придурок! Все Дорресы — придурки! Один — ледяной мудак, который не знает, как чувства называются, а другой... — она запнулась, и на её лице на секунду промелькнула тень чего-то личного, острого и стыдного, но тут же исчезла, смытая новой волной гнева. — Они как магнит для дерьма! И теперь это дерьмо прилипло к тебе!

Её слова, такие громкие, такие резкие, врезались в тишину комнаты, как ножи. Каждое «придурок» отдавалось в моих висках тупой болью. Она была не права. Она не видела того, что видела я. Она не знала его таким, каким знала я.

— Нет! — сила, с которой это слово вырвалось у меня, удивила нас обеих. Я села, откинув со лба мокрые от слёз волосы. Голос вдруг обрёл какую-то хриплую, надломленную твёрдость. — Он не виноват! Он... он наоборот хочет помочь! Он делает всё, что может! Он здесь ночью сидел, он планшет мне дал со всеми камерами, он Теодора поставил за дверью, он Руби за тобой послал, он... он...

Я задыхалась, пытаясь высказать ту бурю противоречивых чувств, что клокотала внутри. Страх смешивался с благодарностью. Ужас — с абсолютным, слепым доверием. А под всем этим — та самая, новая, хрупкая и безумная любовь, которая только и держала меня на плаву.

— Габриэлла, — Руби произнесла моё имя с такой ледяной, беспощадной чёткостью, что мне стало физически холодно. Она смотрела на меня, и в её глазах не было ни злобы, ни иронии. Была только жестокая, безжалостная трезвость. — Он твоя тьма. Ты в этом уверена? Ты уверена, что это не он всё подстроил? Чтобы ты ещё больше к нему привязалась? Чтобы ты зависела от него? Дьявол знает, как они там, у этих богатых ублюдков, в голове устроено! Он — сатана в дорогом костюме! Он тебя сожрёт и не поперхнётся!

«Сатана». «Дьявол». Эти слова, брошенные с такой убийственной убеждённостью, ударили по самому больному. Они оживили в памяти все те сплетни, все те страшные истории, что ходили про Этхана Дорреса. Холодный. Бездушный. Манипулятор. Опасный. Человек, который уничтожает конкурентов без тени сожаления. Человек, про которого говорили, что у него вместо сердца — кусок льда.

И на секунду — всего на одну жалкую, предательскую секунду — сомнение, чёрное и липкое, проникло в мою душу. А что, если она права? Что, если вся эта история с угрозами... Что, если это часть какой-то извращённой игры? Что, если он...

Но тут же, ярче любого страха, вспыхнули другие воспоминания. Не слухи. Не чужие слова. Мои. Наши.

Его руки, которые так дрожали, когда он вытирал мои слёзы сегодня утром. Его голос, тихий и надтреснутый, когда он сказал: «Твои проблемы — мои проблемы». Его глаза, полные такой яростной, животной решимости, когда он клялся, что никому меня не отдаст. Его поцелуй в лоб — жест нежности, который он не мог подделать, потому что ему не зачем было это делать. Он — Этхан Доррес. Ему не нужно было инсценировать покушение, чтобы я от него зависела. Я и так была уже его. Всецело. Безнадёжно. И он это знал.

И это знание, эта абсолютная, слепая вера, вырвалась из меня криком. Криком, в котором было всё — и отчаяние, и боль, и любовь, и та самая, последняя надежда.

— НЕТ! — Я вскочила с кровати. Ноги подкосились, но я устояла, ухватившись за спинку. Я смотрела на Руби, и мир вокруг нас двоих как будто сузился до размеров этой комнаты, до нашего противостояния.— Мы любим друг друга! — выкрикнула я, и голос мой, хриплый от слёз и крика, звучал дико, но убеждённо. — ЛЮБИМ! Это не игра для него! И не для меня! Ты сама! Ты сама отправила меня к нему тогда! Помнишь? Ты сказала: «Габс, иди и разберись. Разберись в своих чувствах. И в его». Ты сама это сказала!

Руби отшатнулась, словно я ударила её. Её глаза расширились. Она помнила. Помнила мой растерянный рассказ о нашей странной «сделке», о его ледяной отстранённости.

— Мы и разобрались! — рыдала я теперь, не в силах сдержаться. — Мы прошли через ад недоверия, через эти дурацкие условности, через его чёртову холодность и мои глупые страхи! Мы нашли друг в друге... не знаю что! Что-то, чего ни у него, ни у меня никогда не было! Он для меня не «дьявол», Руби! Он для меня — тихая гавань! Он тот, кто слушает, когда я говорю о маме. Он тот, кто просто молча держит меня, когда мне плохо, и этого достаточно! Он... он по-настоящему хочет меня защитить! Не как собственность! А как... как часть себя, которую он только-только научился ощущать! Он рискует всем! Всем, что у него есть! Ради меня! Потому что я для него важнее его репутации, важнее его бизнеса, важнее всей этой его идеальной, стерильной жизни!

Я задыхалась, слёзы текли ручьями, но я не останавливалась. Всё, что копилось внутри все эти недели, всё, что я боялась сказать даже самой себе, выплеснулось наружу.

— Да, он опасный! Да, он жёсткий! Да, он может быть холодным как лёд с другими! Но со мной он другой! Я видела его без этой маски! Я видела его испуганным! Я видела его уязвимым! И если сейчас он надел эту маску снова, если он стал тем самым «сатаной в костюме», то это ради меня! Чтобы найти того, кто хочет меня убить! Чтобы его остановить! Ты думаешь, ему легко? Ты думаешь, он не боится? Он боится! Он боится за меня! И эта его ярость, этот его холод — это всего лишь оружие! Оружие, которое он направляет на того, кто угрожает мне!

Я подошла к Руби вплотную, смотря ей прямо в глаза, пытаясь пробиться через её стену недоверия и страха.

— Ты веришь мне? Хоть сколько-нибудь? Я не идиотка, Руби. Я не маленькая девочка, которая поверила в сказку. Я знаю, кто он. Знаю, что он может. И знаю, что он сделает для меня. И я ему верю. Потому что если я не поверю ему сейчас... если я усомнюсь в нём... то я сломаюсь окончательно. И тогда «они» — кто бы они ни были — уже победят. Не убив меня. Они убьют то, ради чего я сейчас держусь. Они убьют мою веру в него.

Руби смотрела на меня. Гнев в её глазах постепенно угасал, растворяясь в чём-то другом. В растерянности. В боли. В усталости. Она видела моё отчаяние — настоящее, голое, вывернутое наизнанку. И видела мою веру — такую же абсолютную и безумную.

Она медленно выдохнула, и всё напряжение из её плеч ушло. Она казалась вдруг очень молодой и очень, очень уставшей.

— Боже, Габс, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Я просто... я боюсь за тебя. До чёртиков. И все эти Дорресы... они как из другого мира. Тёмного мира. А ты... ты светлая. Я не хочу, чтобы они этот свет потушили.

Я обняла её. Крепко-крепко, прижимаясь к её худенькому, напряжённому телу.

— Он не тушит, — прошептала я ей в волосы. — Он... он как будто даёт мне свой собственный свет. Тот, который у него глубоко внутри, подо всем этим льдом. Он защищает мой свет своей тьмой. Понимаешь?

Руби не ответила. Она просто стояла, обняв меня, и тихо плакала. От страха. От беспомощности. От того, что мир, который она знала, рухнул, и на его месте возник этот кошмар.

Мы стояли так, две испуганные девочки в центре роскошной, неприступной крепости, пока за окном медленно светало. Угрозы никуда не делись. Страх никуда не делся. Сомнения, посеянные её словами, тоже тихо копошились где-то на задворках сознания.

Но в центре всего этого хаоса была одна непоколебимая точка. Моя вера в него. В Этхана. В его обещание. В его любовь.

Он сказал: «Я всегда возвращаюсь». И я поверила. Потому что если я перестану верить, то моё отчаяние поглотит меня с головой. А я должна держаться. Ради него. Ради нас. Ради того светлого, что мы нашли друг в друге посреди всей этой тьмы.

Я отпустила Руби и вытерла лицо. Слёзы ещё текли, но внутри появилась странная, хрупкая твёрдость.

— Он вернётся, — сказала я вслух, больше для себя, чем для нее. — И всё решит. А нам нужно просто ждать. И не сходить с ума.

Руби кивнула, утирая глаза рукавом.

— Ладно, — хрипло сказала она. — Ладно, Габс. Верь. Я... я постараюсь не говорить больше гадостей. Просто... если что... я здесь.

Она была здесь. И он где-то там, в ночи, вёл свою войну. А я была здесь, в эпицентре. И моё оружие в этой войне было самым странным и самым ненадёжным. Вера. Любовь. И отчаянная, исступлённая надежда на то, что его тьма окажется сильнее той, что пришла за мной.

***

Этхан.

Тишина после остановки двигателя была оглушительной. Не просто отсутствие звука, а плотная, ватная субстанция, забивающая уши, давящая на барабанные перепонки. Мы сидели в машине, застывшие, как два изваяния, в сердце промышленного некрополя. Заброшенный цех напротив был похож на гигантского, разлагающегося зверя, пронзённого ржавыми балками-рёбрами. Луна, бледная и размытая городской засветкой, лила мертвенный свет на развороченный асфальт, лужи мазута и груды битого кирпича. Ветер, пробираясь сквозь щели в стенах и пустые оконные проёмы, выл тонким, заунывным голосом, словно оплакивая былое. Воздух в салоне быстро пропитался запахами снаружи — окисленным металлом, пылью вековой грязи и кисловатым душком стоячей воды из соседнего котлована. Идеальное место. Для конспиративных встреч, для сокрытия улик, для того, чтобыбесследно стереть человека с лица земли. Мысли, холодные и отточенные, метались в голове, выстраивая возможные сценарии. Где он? За каким из этих чёрных прямоугольников окон? На крыше? Уже сбежал, почуяв опасность?

Мои руки лежали на коленях. Пальцы правой всё ещё помнили точный, прохладный вес пистолета, который я только что проверил. Механизм был безупречен, как и всё, что я допускал в своём ближнем кругу. Он лежал теперь у меня на коленях, скрытый тенью, матовое покрытие цвета старой крови не выдавало ни единого блика. Инструмент. Простой, эффективный, бездушный. В мире сложных эмоций и невысказанных угроз он был единственной понятной мне константой. Нажать на спуск — получить результат. Логика, которую я мог постичь.

Дарелл за рулём был недвижим. Его пальцы, обычно живые, болтающиеся на руле в такт какой-нибудь давящей техномузыке, сейчас вцепились в кожаную оплётку с такой силой, что костяшки побелели даже в полумраке. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к зияющей пасти главного входа в цех — огромному провалу, где когда-то были ворота. Его профиль, подсвеченный тусклым зелёным светом приборной панели, казался мне чужим. Исчезла привычная маска — эта смесь скучающего превосходства, цинизма и отстранённого любопытства ко всему живому. Осталось... голое внимание. Сосредоточенность хищника, уловившего первый, едва заметный след. Такого Дарелла я не видел с тех пор, как нам было лет по десять, и он с фанатичным упорством месяц собирал какой-то невероятно сложный конструктор, игнорируя всё на свете.

— Эт.

Его голос, нарушивший гнетущее молчание, был негромким, лишённым интонаций. Не насмешливым, не язвительным. Плоским. И от этого — в тысячу раз более весомым.

— Я не думал, что всё так плохо.

Я медленно повернул к нему голову. Шея скрипела от напряжения. Он наконец оторвал взгляд от темноты цеха и уставился на меня. И в его глазах... Чёрт возьми. В его глазах не было ни капли привычного мне выражения. Ни тени той похабной усмешки, с которой он обычно взирал на «драму» моей жизни. Не было даже осуждения, которого я, в глубине души, возможно, ожидал. Было нечто иное. Шок. Глубокий, неподдельный шок. И полное, абсолютное непонимание. Он смотрел на меня не как на брата, и даже не как на врага. Он смотрел, как на природное явление. На извергающийся вулкан, на внезапно обрушившееся цунами. На нечто, чьи масштабы и разрушительный потенциал лежали далеко за пределами его картины мира. Он не понимал. И в этом непонимании сквозило что-то вроде... почтительного ужаса.

— Смотря на тебя, — продолжил он, слова выходили медленно, с трудом, будто он выковыривал их из глубины собственного существа, не привыкшего к такой искренности. — Я теперь понимаю, что и такое возможно.

Он замолчал. Пауза растянулась, наполнившись лишь воем ветра в металлических ребрах каркаса. Я не торопил его. Впервые за много лет я не чувствовал раздражения от его пауз, от его манеры растягивать слова. Потому что сейчас в этой паузе шла работа. Ломались и перестраивались какие-то фундаментальные вещи внутри него. Я видел это по тому, как напряглась его челюсть, как дрогнула мышца на скуле.

— И теперь я знаю.

Он выдохнул, и выдох этот был сдавленным, хриплым. В его голосе пробилась та самая, хриплая убеждённость, которая иногда проскальзывала у него в редкие моменты крайней опасности, когда шутки были уже неуместны.

— Я понимаю, что ты сделаешь всё, чтобы помочь этой девушке.

Он повернул ко мне лицо полностью, и его взгляд стал пронзительным. Не оценивающим, не сканирующим на предмет слабостей, как раньше. А... видящим. Он видел сквозь броню костюма, сквозь маску ледяного спокойствия. Видел ту бешеную, неконтролируемую бурю, что бушевала у меня внутри. Видел страх, который точил меня изнутри, как кислота. Видел ярость, холодную и готовую к применению. И в этом взгляде не было страха. Было признание.

— Ты сожжёшь весь мир, но поможешь ей.

Он произнёс это не как гиперболу, не как фигуру речи. А как констатацию неизбежного, как прогноз погоды. Со стопроцентной уверенностью. Как если бы он прочитал эту программу действий в моих зрачках, в угле наклона плеч, в том, как мои пальцы, казалось, намертво приросли к холодному металлу на моих коленях. В этой простой, чудовищной фразе содержалось больше подлинного понимания моей сути, чем во всех наших прошлых разговорах, вместе взятых.

— Потому что...

Он запнулся. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, недоговорённое. «Потому что» могло быть чем угодно. Потому что она моя собственность, и посягательство на неё — вызов моей власти. Потому что меня атаковали, и я обязан дать сокрушительный ответ. Потому что это вопрос принципа, поддержания репутации. Все эти причины идеально легли бы на образ Этхана Дорреса, который я культивировал годами и который, я был уверен, видел перед собой мой брат.

Но он не произнёс ни одной из них. Он просто смотрел на меня. И в глубине его синих глаз, обычно таких насмешливых, я увидел отблеск. Отблеск той же самой, немой, всесокрушающей боли, что выжигала всё внутри меня. Он ждал. Ждал, чтобы я закончил эту фразу. Чтобы я назвал демона по имени. Чтобы я признался в самой страшной и одновременно самой прекрасной своей уязвимости.

И в этот момент, в этой вонючей, продуваемой ледяным ветром машине, на этой свалке истории, где решалась судьба единственного светлого места в моей жизни, все укрепления, все бастионы, что я возводил вокруг своего сердца с самого детства, рухнули. Не с грохотом падающих стен, а с тихим, почти изящным шелестом, как падает пыль с давно не открывавшейся книги. Врать не было смысла. Прятаться — тем более. Особенно перед ним. Особенно сейчас, когда мы сидели на краю бездны, и от искренности могла зависеть не только её жизнь, но и то, выйдем ли мы отсюда живыми вдвоём.

Я медленно, почти церемониально, поднял пистолет с колен. Не как угрозу. А как символ. Почувствовал его идеальный баланс, холод стали, даже сквозь перчатки. Затем, одним плавным, отработанным движением, убрал его во внутреннюю кобуру под левой мышкой. Лёгкий щелчок застёжки прозвучал громко в тишине. Этот жест был куда больше, чем просто убрать оружие. Это было — сложить оружие. Разоружиться. Перед ним. Хотя бы на это одно, хрупкое мгновение.

Потом я развернулся к нему всем корпусом. Сиденье скрипнуло. Свет приборной панели выхватывал из мрака его лицо — застывшее, серьёзное, с размытыми тенью чертами, но абсолютно лишённое теперь и тени цинизма. Я поднял правую руку. Не для удара, не для резкого жеста. Я протянул её и положил ладонь ему на плечо. Не похлопал, не толкнул отчуждённо, как делал в редкие моменты вынужденного братского взаимодействия. А именно положил. Тяжело. Осознанно. Ощущая сквозь тонкую ткань футболки твёрдый рельеф его дельтовидной мышцы, тепло его тела, живой, быстрый пульс, бивший где-то глубоко под кожей. Пульс моего брата. Единственного родного человека, который был сейчас рядом.

— Да, — сказал я.

Мой голос. Он прозвучал тихо, но с такой невероятной, алмазной чёткостью, что я сам внутренне вздрогнул. В нём не было привычной металлической окраски, ни грамма искусственности. Была только голая, обнажённая правда.

— Потому что я её люблю. Всем сердцем.

Слова вырвались. Впервые в жизни. Вслух. Произнесённые для другого человека. И они не обожгли мне губы. Не застряли мёртвым грузом в горле. Они просто вышли наружу, лёгкие и одновременно невыносимо тяжёлые, заполнив собой пространство салона. Единственная правда. Единственный закон. Единственное, что имело значение во всей этой искривлённой вселенной.

Я почувствовал, как его плечо под моей ладонью дёрнулось от резкого, неконтролируемого спазма. Он замер, словно поражённый током. Его глаза, и без того широкие, стали просто огромными. Он не ожидал этого. Никто во всём мире, включая, как я теперь понимал, и меня самого, не ожидал, что эти слова когда-либо слетят с моих уст.

Я оставил руку на его плече ещё на несколько долгих секунд. Не как опору, а как мост. Как контакт. Глядя ему прямо в глаза, я позволил ему увидеть всё. Всю чёрную бездну страха, что проглатывала меня каждый раз, когда я вспоминал эти сообщения. Всю слепую, животную ярость, готовую смести любое препятствие. И эту новую, безумную, всепоглощающую решимость, которая рождалась не из расчёта, не из гордости, а из любви. Той самой любви, которую я так долго отрицал и в существовании которой не был уверен. Потом я медленно, почти неохотно, убрал руку. Контакт прервался, но ощущение... осталось.

— И знаешь, — добавил я, и в моём голосе, впервые за этот бесконечный день, за многие годы, пробилась слабая, хриплая, но совершенно искренняя тёплая нота. Почти что человеческая. — Впервые ты говоришь, как не чокнутый извращенец.

Тишина снова опустилась на салон, но теперь она была иной. Не звенящей пустотой, а густой, насыщенной тишиной после произнесённой важной истины. Как в соборе после отзвучавшего органа. Тяжёлой. Значимой. Воздух, казалось, всё ещё вибрировал от произнесённых слов.

Дарелл молчал. Секунды растягивались. Он просто сидел, глядя в пространство перед собой, переваривая. Я видел, как по его лицу проходит целая буря эмоций — остатки шока, что-то вроде растерянности, лёгкая ирония над самим собой, и наконец — странное, усталое облегчение. Он медленно, будто со скрипом, перевёл дыхание. Уголок его рта — того самого рта, что обычно был искривлён в сардонической или похотливой гримасе — дрогнул. Не в ухмылку. В нечто иное. В кривую, усталую, но на удивление настоящую, почти что мальчишескую улыбку. Такую я не видел у него с тех пор, как мы перестали быть детьми.

— Ну что ж, братик, — произнёс он наконец. Его голос снова приобрёл лёгкую, знакомую хрипотцу, но теперь в ней не было ни капли яда, ни намёка на издевку. Была только усталая, принятая решимость. Готовность. — Раз уж ты впервые заговорил как человек, а не как говорящий калькулятор с пайкой вместо сердца... Давай сделаем это. Найдём того ублюдка.

Он повернул ключ зажигания, и мотор отозвался низким, мощным рычанием, который отозвался эхом в пустом каркасе цеха.

— И покажем ему, — добавил Дарелл, бросая на меня быстрый, острый взгляд, в котором промелькнула знакомая, опасная искорка, но теперь она горела в другом огне — не в пламени беспечного разрушения, а в огне общей цели, — что происходит, когда ледяной робот влюбляется. Думаю, это будет зрелище.

Он выключил фары, и мы растворились в тенях. Я кивнул, глядя в непроглядную тьму за лобовым стеклом. Любовь делала меня уязвимым. Она была моей ахиллесовой пятой, моей единственной точкой отказа. Но в этой ржавой машине, в этой вонючей промзоне, рядом с этим братом, который только что увидел и принял самое страшное и самое важное во мне, эта любовь, эта уязвимость... она странным образом ощущалась и как сила. Как ядро, вокруг которого всё кристаллизуется. Как единственный закон, который нельзя нарушить.

Мы были готовы. Готовы сжечь для неё весь этот проклятый мир дотла. И начнём мы прямо здесь. С этого места, пахнущего тленом и смертью. Но теперь у нас был не просто план мести. У нас была причина. И мы были вместе. По-настоящему. Впервые в жизни.