глава 8. "В тени трона"
что же можно сейчас сказать? Император умер, через два дня представлять нового императора, его брата. Все считали то, что он слишком слаб и наврядли сможет править, но так ли это?
Маомао под давлением, все же рассказала джинши о себе, что она это и есть.
После того тяжёлого случая, прошло пару часов. Маомао сидела в своих покоях. Джинши отправил ее в покои, а сам разбирался с бумагами. Теперь же он должен сесть на трон, через два дня его будут представлять как нового правителя.
Чтож, давайте вернемся к тому моменту в комнате императора..
Воздух в покоях покойного императора был густым и тяжёлым, словно пропитанным свинцом. Запах лечебных трав смешался с запахом смерти, создавая удушливую атмосферу, которую невозможно было развеять даже потоком свежего воздуха из приоткрытого окна.
Джинши стоял у ложа, его спина, прямая и негнущаяся, была обращена к двери. Взгляд его был прикован к безжизненному лицу отца, но видел он уже не императора, а лишь бледную тень того могущественного человека, который когда-то был для него и грозным правителем, и одиноким отцом. В ушах ещё звенел его собственный голос, давший обещание: "Хорошо, отец. Я исполню твоё последнее желание". Эти слова обжигали изнутри, накладывая невидимые, но невероятно тяжёлые оковы.
Тишину, звенящую и хрупкую, как тонкий лёд, разорвал осторожный, но настойчивый стук в дверь. Стук был знакомым, полным почтительности и в то же время тревоги. Джинши не обернулся. Он знал, кто это. Кто ещё мог осмелиться войти сюда без вызова в такой момент?
- Войдите, - его голос прозвучал низко и глухо, без единой нотки прежней, даже показной, безмятежности.
Дверь бесшумно отворилась, и в проёме возникла высокая, подтянутая фигура Гаошуня. Его верный друг, его правая рука, тень, которая следовала за ним с самого детства. Обычно бесстрастное и собранное лицо Гаошуня сейчас было искажено смятением. Его взгляд скользнул по спине Джинши, затем упал на неподвижную фигуру на ложе, и его ноздри непроизвольно расширились, уловив тот самый окончательный, неоспоримый запах.
- Ваше Высочество?.. - начал было Гаошунь, но слова застряли у него в горле.
Он подошёл так близко, что почти касался плечом Джинши, и его собственный взгляд утонул в лице покойного императора. Бледность, восковая неподвижность, абсолютное отсутствие жизни - всё это сложилось в ужасающую картину, которую его разум отказывался принять сразу.
- Нет... - вырвался у Гаошуня сдавленный шёпот, больше похожий на стон. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, его сапоги отдавались глухим стуком по полированному полу, слишком громким в этой давящей тишине. Он не мог договорить. Его мозг, привыкший анализировать тактику, стратегии и опасности, напрочь отказывался обрабатывать эту информацию. Он видел императора всего несколько часов назад. Тот был слаб, но жив.
Джинши наконец повернул голову. Его профиль в полумраке комнаты казался высеченным из холодного мрамора. Тени подчёркивали резкие линии скул и напряжённую челюсть. В его глазах, обычно таких пронзительных и ясных, теперь бушевала буря из боли, гнева и неподъёмной тяжести.
- Его Величество, наш император, отошёл в мир иной, - произнёс Джинши, и каждое слово падало, как камень. Голос его был ровным, нарочито лишённым эмоций, но именно эта искусственность выдавала всю глубину потрясения. - Его сердце перестало биться. Врачеватель констатировала смерть.
Он кивком указал в сторону пустого пространства рядом, где ещё недавно стояла Маомао. Мысль о ней, о её испуганных глазах, о её хриплом признании, о том, как он едва не задушил её, а потом плакал на её плече, пронзила его острой болью, острее, чем сама смерть отца. Но сейчас не время для этого. Сейчас он должен быть Принцем. Скоро - Императором.
Гаошунь отступил на шаг, будто от физического удара. Его рука непроизвольно сжалась в кулак у бедра, там, где обычно висел меч
Вдруг, джинши вспомнил последнем разговоре, о своей ярости, о том, что именно его действия, его грубость и давление могли стать той последней каплей, которая переполнила чашу терпения и без того изношенного организма отца. Чувство вины, острое и едкое, как кислота, разъедало его изнутри. «Ты вынуждаешь меня это делать...» - эти слова, сказанные им Маомао, теперь отзывались в нём самом.
Смерть императора - это не просто личная трагедия. Это землетрясение, способное разрушить всё. - Что теперь? Придворны. Чиновники. Войска.
Они узнают об этом, когда я им это скажу, - отрезал Джинши. Он медленно повернулся к Гаошуню полностью, и теперь тот увидел не просто друга, а наследника престола, который уже принял на себя бремя власти. Плечи Джинши расправились, подбородок приподнялся. Следы слёз высохли, оставив после себя лишь ледяную решимость. - Через два дня. Через два дня я буду представлен двору и империи как новый император.
Гаошунь сглотнул комок, вставший в горле. Он видел боль в глазах Джинши, видел, как тот силой воли замораживает её, превращая в холодную сталь ответственности.
Хорошо, как прикажете, - он сказал это четко, но была и скорбь с сожелением о случившемся. - но, а как же траур?
Мысли Джинши метались. «Отец, ты знал? Знал, что оставляешь мне такую разорённую, готовую вспыхнуть в любой момент страну? Знал, что твоя вторая семья - это мина, заложенная под основание трона? И всё же ты просишь меня пощадить их. Ты доверяешь мне это. Или просто снимаешь с себя последнюю ответственность?»
Его последние слова... - прошептал Джинши, больше сам для себя, чем для Гаошуня. - Он просил занять трон. Принять титул. И... оставить Гёкуе, Лихуа и их детей здесь, в столице. Настолько, насколько это возможно. Это был его последний приказ.
Глаза Гаошуня расширились от изумления. - их нужно отправить в монастырь? Они не могут тут находиться - он посмотрел на джинши и взглянул в глаза.
Джинши смотрел на горящие глаза друга, и в его собственной душе бушевал тот же огонь сомнений и страха. Гаошунь был прав. Каждый инстинкт, каждая клетка его тела кричала, что это ошибка. Что нужно изгнать их, запереть в монастыре, сделать так, чтобы они никогда больше не смогли поднять глаз на императорскую семью.
Это был последний приказ моего отца, Гаошунь, - тихо, но неумолимо произнёс Джинши. Он высвободил свой рукав из сжатия друга. - Его последняя воля. Я дал ему слово. Клятву умирающему. - он замолчал, и его взгляд снова потускнел от боли. - Я не могу отказать ему в этом. Не сейчас. Не после всего.
Он снова посмотрел на отца. «Ты просил меня о невозможном, отец. Ты оставил мне свою боль, свою вину, свою несчастную любовь в наследство. И я должен нести это. Потому что я твой сын. Потому что теперь я - император».
Гаошунь видел эту борьбу на лице Джинши. Видел, как тот разрывается между долгом правителя и долгом сына, между холодным расчётом и сыновним почтением. Его собственная ярость стала понемногу угасать, сменяясь горьким пониманием и жалостью. Он опустил голову.
Простите меня, Ваше Высочество. Я вышел из себя, - пробормотал он.
Они будут под самым пристальным наблюдением, - сказал Джинши, и в его голосе вновь зазвучала твёрдость, но теперь это была твёрдость принятого решения. - Каждый их шаг, каждое слово, каждый вздох будут известны мне. Они будут жить в золотой клетке, Гаошунь. В роскошной тюрьме, которую построил для них сам император. Это будет моей первой проверкой. Моей первой жертвой ради стабильности трона. Я исполню волю отца, но сделаю это так, как буду считать нужным.
Он подошёл к окну и откинул тяжёлую штору. Снаружи лился холодный лунный свет, заливая серебром спящие сады и далёкие крыши дворца. Всё это теперь было его. Его владением. Его крепостью. Его тюрьмой.
Мне нужен ты, Гаошунь, - без обиняков сказал Джинши, не поворачиваясь. - Теперь больше, чем когда-либо. Мне нужны твои глаза и твоя преданность. Не преданность Принцу, а преданность Императору. Готов ли ты служить мне? Даже если некоторые мои решения будут казаться тебе безумными?
Гаошунь опустился на одно колено, склонив голову. Его поза была исполнена древнего ритуала, но слова, которые он произнёс, были лишены всякой формальности, они шли от самого сердца.
Моя жизнь принадлежала вам с того дня, когда вы, ещё были мальчишкой. Моя преданность не вопрос выбора. Она единственная константа в этом мире. Я буду вашим мечом, вашим щитом и вашей тенью, Ваше Величество. Что бы ни случилось. Куда бы вы ни повели.
Слово «Ваше Величество», впервые сказанное им, повисло в воздухе, окончательно и бесповоротно закрепляя новую реальность.
Джинши обернулся. В лунном свете его лицо казалось вырезанным из слоновой кости - прекрасным, но безжизненным. Лишь в глубине глаз тлела искра чего-то живого - благодарности, боли, решимости.
Встань, мой друг, - тихо сказал он. - У нас есть всего два дня. Многое нужно успеть. Тело отца нужно подготовить к церемонии прощания. Нужно оповестить высших сановников тихо, без паники. Нужно привести в готовность Императорскую гвардию.
Он произнёс это с лёгкой, едва уловимой горечью. Отношения с отцом, всегда были сложными, прохладными, построенными на долге и церемониях. Теперь же эта пропость между ними, вероятно, станет ещё шире.
И... Сяомао, - добавил Джинши, и его голос смягчился, стал почти нежным, что заставило Гаошуня снова удивлённо поднять на него взгляд. - Проследи, чтобы с ней всё было в порядке. Дай ей успокоительного, если нужно. Поставь у её покоев надёжную охрану. Мою личную охрану. Никто не должен её тревожить.
Ваше Величество, а она - Гаошунь колебался. - Почему она? Почему такая забота о простой лекарше? Она что-то знает?
Джинши замер. Спина его снова напряглась. Это был самый сложный вопрос. Вопрос, на который у него не было готового, холодного ответа.
Что с ней делать? Посадить под замок? Убрать как неудобного свидетеля? Выгнать из дворца? Каждый из этих вариантов вызывал в нем волну протеста, жгучей, иррациональной потребности видеть ее рядом, знать, что она в безопасности. Ее безопасность. От кого? От меня же самого?
Он обернулся. Его лицо было непроницаемой маской, но в глазах бушевала буря.
Лекарь Сяомао, - произнес он, и его голос прозвучал странно хрипло, - остается под моей личной защитой. Никто не имеет к ней доступа. Никто не задает ей вопросов. Она не покидает своих покоев без моего прямого приказа. Ее жизнь и благополучие - твоя личная ответственность, Гаошунь. Если с ней что-то случится, я спрошу с тебя.
В глазах Гаошуня мелькнуло удивление. Такой приказ выходил за рамки простой заботы о свидетеле. Это была одержимость. Та самая, что чуть не привела к трагедии час назад.
Но, Ваше Высочество, двор будет задавать вопросы. Ее присутствие здесь
Покои, в которые поместили Маомао, были роскошны. Слишком роскошны для простой лекари. Шелковые занавеси, лакированная мебель, тонкий фарфор на низком столике - каждая деталь кричала о богатстве и статусе. Но для Маомао эта комната была всего лишь другой версией тюрьмы, пусть и с позолоченными решетками. Воздух здесь был спертым, пах сандалом и дорогими духами, но ей чудился в нем все тот же запах страха - ее собственного страха, который не выветривался уже два дня.
Она сидела на краю широкой кровати, обхватив колени руками. Ее худенькое тело казалось еще более хрупким в этих огромных, наполненных пространством покоях. Прошло сорок восемь часов с того момента, как дверь за ней закрылась, и ее мир сузился до этих четырех стен. Два дня тишины, прерываемой лишь бесшумным появлением служанок, которые приносили еду, меняли воду для умывания и избегали встречаться с ней взглядом. Они были тенью, безмолвными марионетками, управляемыми невидимыми нитями извне.
Почему я здесь? - этот вопрос крутился в ее голове бесконечной каруселью. - Почему я еще жива? - девушка не понимала, за все то, что она сделала ей должны вынести приговор.
Мысли возвращались к тому ужасному моменту в покоях императора. К его рукам на ее шее. К его глазам, полным ярости и боли. К тому ощущению полной беспомощности, когда мир сузился до борьбы за глоток воздуха. Она чувствовала призрачное жжение на коже, там, где его пальцы оставили чутка заметные, но такие реальные синяки.
Нити дворцовых интриг.. - прошептала девушка, ее голос довольно охрип из-за долгого молчания. - я не хочу в это впутываться - девушка мало ела, она не хотела быть частью этой золотой клетки, хоть она уже была там.
Именно этого она и боялась все эти годы. Именно поэтому сбежала. Не из-за страха перед ним лично, а из-за страха перед этим знанием. Знанием о том, кто он на самом деле. Знанием о дворцовых тайнах, которые были смертельно опасны. Она хотела простой жизни. Лечить людей, собирать травы, быть никем. «Меньше знаешь - крепче спишь», - эта народная мудрость стала ее девизом. Но теперь она знала слишком много. Она знала, что принц Джинши, тот самый вспыльчивый, непредсказуемый юноша, был наследником престола. А теперь, с смертью императора, он и вовсе стал... кем? Правителем? Ее тюремщиком?
Она вспомнила его слова, сказанные уже после того, как он отпустил ее, когда обнимал и плакал: «Все будет хорошо. Никого не казнят».
Лжец, - прошептала она про себя, прижимая лоб к коленям. - Хорошо для кого? Для него? Для империи? А для меня?
Логика подсказывала ей ужасный, но единственно возможный исход. Она - преступница. Она сбежала из дворца, инсценировав собственную смерть. Она обманула самого принца, а теперь - императора. За один только побег полагалась смертная казнь. За обман высочайшей особы - мучительная смерть. А она совершила и то, и другое. И ко всему прочему, она не смогла спасти его отца. Она - провалившийся лекарь, который упустил жизнь императора.
Он держит меня здесь, чтобы наказать. Чтобы решить, какая казнь будет достаточно изощренной для такой обманщицы, как я. Он просто ждет подходящего момента. После похорон. После коронации. Когда все уляжется, он разберется со мной.
Эта мысль заставляла ее сердце сжиматься от леденящего ужаса. Каждый скрип двери, каждый шаг за порогом заставлял ее вздрагивать, ожидая появления палача или, что было еще страшнее, его самого.
Она встала и подошла к окну. Вид открывался на внутренний двор, где цвели сливы. Все было красиво, умиротворенно и совершенно нереально. Где-то там, за этими стенами, кипела жизнь, готовились великие, поворотные для империи события - похороны и коронация. А она была заперта здесь, как диковинная птица в клетке, ожидающая своей участи.
Он не пришел. Два дня... и он не пришел.- эти мысли довольно пугали ее, но все же она почти смирилась. Смерть, это естественный процесс, для всех, хочешь ли ты это, или нет..
И в этом была странная, извращенная горечь. Часть ее боялась его появления, другая, темная и непонятная ей самой часть, почему-то ждала его. Чтобы увидеть его глаза. Чтобы понять, осталось ли в них что-то от того человека, который плакал, уткнувшись лицом в ее плечо, или теперь там будет лишь холодная сталь императорской власти.
Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Бежать было бесполезно. Стоило ей сделать шаг за порог, как стража, которую она видела краем глаза, мгновенно преградила бы ей путь. Она была пленницей. Пленницей человека, который теперь стал самой могущественной фигурой в империи. И это осознание было страшнее любой казни.
Тем временем в личных покоях нового императора царила атмосфера напряженной, почти лихорадочной деятельности. Воздух был густ от запаха свитков, туши и пота. Джинши, облаченный в простые белые траурные одежды, стоял перед огромной картой империи, раскинутой на полу. Его лицо было бледным от недосыпа, но глаза горели холодным, сосредоточенным огнем.
Рядом с ним, как тень, находился Гаошунь. Его обычно бесстрастное лицо было испещрено морщинами усталости, но поза оставалась собранной и готовой к действию.
Докладывайте, - резко сказал Джинши, не отрывая взгляда от карты.
Похоронная процессия готова, Ваше Величество, - начал Гаошунь, сверяясь с длинным свитком в руках. - Тело Его Покойного Величества бальзамировано и помещено в нефритовый гроб. Церемония начнется на рассвете. Как вы и приказали, присутствовать будут только члены императорской семьи, верховные советники и командиры гвардии.
А они? - Джинши поднял взгляд, и в его глазах вспыхнула искра того самого старого, знакомого Гаошуню огня.
Наложницы Лихуа, Гёкуе и Лишу будут присутствовать, - кивнул Гаошунь. - Под усиленной охраной. Я лично проинструктировал стражу. Никаких лишних движений, никаких разговоров. Они пройдут, простятся и будут возвращены в свои покои.
Хорошо, - Джинши снова уставился на карту. - А коронация?
Все готово к полудню. Храм Неба, все ритуалы соблюдены. После церемонии - выход на балкон перед народом. Столица наводнена нашими людьми. Никаких инцидентов не допустят.
Инциденты... - Джинши усмехнулся беззвучно. - Инциденты - это когда ты их ожидаешь. Самое опасное - это то, чего ты не ожидаешь.
Он прошелся по комнате, его белые одежды развевались, словно крылья призрака.
Какова реакция двора? На смерть отца? - спросил он, останавливаясь у окна. Того самого окна, из которого он смотрел два дня назад
Гаошунь вздохнул. - Формально все в трауре. Скорбят. Но шепотки уже ползут, Ваше Величество. Многие считают, что смерть... была слишком внезапной. Что слабый здоровьем принц... простите, император... не справится с бременем власти. Что ему нужен регент.
Джинши сжал кулаки. Он этого и ожидал. Слабость. Всегда слабость. Они видели в нем того самого сломленного юнца, который не пережил смерти любимой.
Пусть шепчутся, - тихо сказал он. - Скоро они заговорят иначе. А теперь... о них. Что они?
Гаошунь понял, о ком речь.
Лихуа? Она как отреагировала? - спросил джинши, все также не поднимая взгляд.
Она плакала, но она сильная. Она пока ничего не говорит. Служанки, докладывают о том то, что она часто плачет по ночам. - сказал Гаошунь своему господину. Он смотрел на него, его взгляд был твёрд и уверен, как и полагается слуге императора.
Что насчет Гёкуе? - спросил Джинши, представляя себе ту громко хохочущую девушку.
Гёкуе приняла известие с более спокойствием, - доложил Гаошунь. - она была сломлена, поплакала, но все же взяла и сказала «Такова воля Неба». Служанки, говорят то, что она была подавлена, не хотела особо с кем-то говорить.
На лице Джинши на мгновение мелькнуло удовлетворение.
- Хорошая работа. А Лишу?
Лишу плакала. Искренне, кажется. Она всегда была самой тихой и преданной Его Величеству. Никаких подозрительных действий не предпринимала.
Джинши кивнул. Он почти не помнил Лишу, самую младшую из наложниц. Тихая, незаметная тень.
- Следите за всеми тремя. Особенно за Лихуа и Гёкуе. Их дети - потенциальные претенденты на трон. Пока отец жив... пока он был жив, они были под защитой. Теперь... теперь все изменилось.
Он говорил это с такой холодной отстраненностью, что Гаошунь невольно содрогнулся. Это был голос не юноши, а правителя, готового на все для сохранения власти.
Лишу, отправить домой к родне. Лихуа и Гекуе пока отправить в поместье, со слугами. Пока их дети должны жить, они также наследники.
как насчет лекаря Маомао? - осторожно спросил Гаошунь после паузы. - Она все еще в своих покоях. Ни на что не жалуется. Почти не ест.
Джинши замер. Его спина напряглась. Два дня он сознательно избегал любых мыслей о ней. Слишком много боли, слишком много гнева, слишком много... чего-то еще, чего он не мог определить. Она была слабостью. А император не мог позволить себе слабостей.
Пусть остается там, - резко сказал он. - Еда, вода, безопасность. Больше ничего. Никаких контактов.
Ваше Величество, двор задает вопросы. Кто эта девушка? Почему она в императорских покоях? Почему под стражей?
Скажи, что она - свидетельница последних минут императора. Что она находится под защитой дворца до выяснения всех обстоятельств. Этого должно хватить.
А что будет... после? После коронации? - не унимался Гаошунь. Он видел, как напрягся Джинши при этом вопросе.
Джинши медленно обернулся. Его лицо было маской из холодного мрамора.
После коронации я разберусь со всеми нерешенными проблемами. Со всеми, - он посмотрел на Гаошуня, и в его взгляде не осталось и следа той уязвимости, что была там два дня назад. - А теперь оставь меня. Мне нужно подготовиться к похоронам отца.
Гаошунь поклонился и вышел, оставив Джинши одного. Как только дверь закрылась, Джинши позволил плечам опуститься. Он подошел к зеркалу, что когда то были привезены караваном и посмотрел на свое отражение. Белые одежды, бледное лицо, горящие глаза. Он видел в них отца. Ту же жесткость. Ту же готовность к одиночеству.
«Отец... прости. Я должен быть сильным. Я должен быть каменным. Иначе все, что ты построил, рухнет».
Он глубоко вздохнул, выпрямился и снова стал Императором. Человек по имени Джинши, который плакал на плече у девушки-лекаря, должен был умереть. Оставался только трон и Кадзуйгэцу.
Рассвет окрасил небо в багровые и золотые тона, будто сама природа скорбела об императоре. Главный тронный зал дворца, обычно сияющий золотом и яркими красками, был затянут черными и белыми траурными полотнищами. Воздух был густ от запаха ладана и воска огромных поминальных свечей.
В центре зала на возвышении стоял великолепный нефритовый гроб. Крышка была снята, позволяя прощающимся увидеть бледное, безжизненное лицо императора, облаченное в покой и величие смерти. По обе стороны от гроба выстроились рядами высшие чиновники, генералы и члены императорской семьи, облаченные в простые белые одежды.
Джинши стоял у изголовья гроба. Он был неподвижен, как статуя. Его лицо не выражало ничего, кроме подобающей случаю скорби. Но внутри него бушевала буря. Он смотрел на лицо отца и видел не могущественного правителя, а человека. Того, кто учил его держать меч. Того, чье одобрение он так жаждал и так редко получал.
«Ты оставил мне такой хаос, отец», - думал он, сжимая кулаки, спрятанные в широких рукавах. И ты оставил мне ее... Единственную, кто заставляет меня чувствовать себя живым. И единственную, кто сейчас опаснее любого врага».
Его взгляд скользнул по рядам присутствующих. Вот его мать, вдрствующая императрица Анши. Ее лицо было закрыто белой вуалью, но по дрожащим рукам он видел, как она сдерживает рыдания. Их отношения всегда были холодными, но смерть сына... это была другая боль.
А вот они. Наложницы. Лихуа, Гёкуе и Лишу. Их подвели к гробу под усиленным конвоем стражников в черных доспехах.
Первой подошла Гёкуе. Ее красивое лицо было искажено гримасой горя и ярости. Она плакала, тихо и молча, без лишних эмоций. Она попрощалась и отошла. Тихая, величественная, она скользила по полу, словно не касаясь его. Ее траурные белые одежды были просты, но безупречно сшиты, подчеркивая ее высокий стан и холодную, отточенную красоту. Она остановилась у гроба, и ее взгляд, ясный и бездонный, упал на лицо покойного императора.
Прощай, мой повелитель, - пронеслось в ее голове, и мысли ее были остры и ядовиты, как лезвие кинжала. «Ты дал мне сына, но отказал ему в троне. Ты взял мою молодость и запер ее в этих стенах. И теперь ты уходишь, оставляя меня на милость твоего безумного наследника. Но не беспокойся. Я не Лихуа, чтобы рыдать и метаться. Империя - это шахматная доска, а ты лишь убрал с нее главную фигуру. Игра только начинается.
Следущими были Лихуа и Лишу, они взяли пример с Гекуе и сделали точно также.
Она выпрямилась, ее взгляд на мгновение встретился с взглядом Джинши. Ни страха, ни покорности, лишь холодное, оценивающее любопытство, будто она изучала нового, опасного зверя. Легкий, почти невидимый кивок - и она так же бесшумно отошла, заняв свое место, ее лицо - совершенная маска смирения и скорби.
Последней была Лишу. Маленькая, хрупкая, она казалась совсем потерянной в огромном зале. Ее глаза были красными от слез, а руки дрожали. Подойдя к гробу, она упала на колени, но не с криком, а с тихим, душераздирающим всхлипом. Она не произносила слов, лишь смотрела на императора с таким обожанием и болью, что у многих присутствующих сжались сердца. Она прикоснулась кончиками пальцев к краю гроба, легкое, почти невесомое прикосновение, полное нежности.
Мой повелитель... мой единственный... - ее мысли были чисты и лишены всякого расчета. «Ты был добр ко мне, маленькой и ничтожной. Ты дал мне приют и ласку. И вот я осталась одна в этом огромном, холодном дворце. Что будет со мной теперь? Но не бойся... я буду молиться за тебя. В каждой следующей жизни».
Ее молчаливая, искренняя скорбь была настолько контрастна демонстративным рыданиям Лихуа и ледяному спокойствию Гёкуе, что даже Джинши почувствовал невольный укол чего-то похожего на жалость. Он видел, как ее плечи мелко вздрагивают, и на мгновение ему представилась другая хрупкая фигура, запертая в своих покоях. Маомао. «Она тоже плачет сейчас? Или она уже выплакала все свои слезы, ожидая моей расправы?»
Церемония прощания подошла к концу. Под звуки траурных гонгов и заунывных мелодий нефритовый гроб с телом императора был поднят стражей и вынесен из зала для подготовки к погребению в императорской усыпальнице. Тяжелые двери закрылись, оставив в зале напряженную, звенящую тишину. Одна эпоха закончилась. Сейчас, без промедления, должна была начаться другая.
Пространство перед алтарем Неба в главном храме столицы представляло собой море голов. Тысячи людей - знать, чиновники всех рангов, генералы, признанные вассалы - стояли, затаив дыхание, облаченные в парадные одежды, сменившие траурные белые robes. Солнце стояло в зените, заливая золотым светом нефритовые плиты пола и яркие краски знамен.
Джинши стоял у подножия высокой лестницы, ведущей к алтарю. На нем было тяжелое церемониальное одеяние императора, расшитое золотыми нитями, с изображением пятипалого дракона - символа небесного мандата. Одеяние было невероятно тяжелым, будто выкованным из самого свинца, и каждый его грамм напоминал о бремени, которое он сейчас примет. Его лицо, обрамленное императорской короной с ниспадающими жемчужными подвесками, было бледным и абсолютно непроницаемым.
Рядом с ним, держа на бархатной подушке Императорскую Печать - квадратную нефритовую печать с ручкой в виде переплетенных драконов, - стоял верховный жрец, старый, седобородый мужчина с глазами, полными древней мудрости.
Настал час, Сын Неба, - его голос, громкий и зычный, разнесся под сводами храма, не требуя усилий. - Небо взирает на вас. Предки взирают на вас. Народ ваш ждет вашего слова.
Джинши сделал первый шаг по лестнице. Каждая ступенька отдавалась в его ушах гулким эхом, будто он поднимался не к алтарю, а на свою собственную Голгофу. Внутри него бушевал ураган. Страх, холодный и липкий, сковывал ребра. Сомнения, как змеи, шептали на ухо: «Ты не справишься. Ты слаб. Ты - мальчишка, играющий в одеждах отца».
Он поднял взгляд и увидел в первых рядах Гаошуня. Его верный друг стоял, вытянувшись в струнку, его взгляд был прикован к Джинши, и в нем не было ни капли сомнения. Лишь абсолютная, безоговорочная вера. Этот взгляд стал якорем в бушующем море его души.
«Нет. Я не мальчишка. Я - сын Императора. Я - наследник этой империи. И я буду ее защищать. Даже если это убьет во мне все человеческое».
Он достиг вершины и опустился на колени перед алтарем, сложенным из белого мрамора. Воздух здесь был наполнен дымом ароматических свечей, пахло сандалом и вековой пылью.
О Великое Небо! - возгласил жрец. - Прими нашего нового Сына! Даруй ему мудрость, силу воина, справедливость древних правителей и сердце, открытое для нужд своего народа!
Джинши склонил голову, касаясь лбом холодного камня. Его губы беззвучно шептали: «Отче... если ты меня слышишь... помоги. Дай мне сил не сломаться. Дай мне мудрости не погубить то, что ты построил».
Встань, Сын Неба, и прими знак своей власти! - скомандовал жрец.
Джинши поднялся. Его ноги были ватными, но он стоял недвижимо. Жрец протянул ему подушку с Печатью. Джинши взял ее. Нефрит был холодным и невероятно тяжелым. Он чувствовал его вес в своей руке, вес всей империи, всей ее истории, всех ее надежд и страхов.
Клянись! - прогремел жрец. - Клянись перед Небом и предками служить своей империи верой и правдой!
Джинши поднял Печать высоко над головой, чтобы ее видели все.
Клянусь! - его голос, впервые за день, прозвучал громко и властно, сорвавшись с его губ не криком, а низким, звенящим баритоном, который заставил содрогнуться всех присутствующих. Он не просто произносил слова ритуала. Он вкладывал в них свою душу. - Клянусь хранить земли предков и преумножать их богатства! Клянусь быть щитом для слабых и мечом для врагов наших! Клянусь править справедливо, слушая голос разума, а не лести! Да паду я замертво, если нарушу эту клятву!
Эхо прокатилось по храму, и наступила мертвая тишина. Затем жрец сделал последний, самый важный жест. Он снял с головы Джинши корону принца и возложил на его голову Императорскую корону - более тяжелую, массивную, усыпанную драгоценными камнями, символизирующими единство всех провинций.
В тот миг, когда холодный металл коснулся его чела, что-то внутри Джинши окончательно переломилось и закалилось. Он почувствовал не физическую тяжесть, а сдвиг, фундаментальное изменение самой его сути. Принц Кадзуйгэцу умер. Родился Император.
Восстань, Его Императорское Величество, Сын Неба, Повелитель Поднебесной Империи! - провозгласил жрец, опускаясь на колени.
Вслед за ним, как подкошенные, опустились на колени все. Тысячи человек. Море склоненных голов. Гулкий рокот голосов, повторяющих титул, покатился волной от храма к самым окраинам столицы.
Да здравствует Его Императорское Величество! Да здравствует Сын Неба!
Джинши стоял на вершине лестницы, один, под тяжестью короны и печати, и смотрел на это море преклонивших перед ним колени людей. Он видел в их глазах страх, надежду, лесть, ненависть, преданность. Он видел будущее, которое теперь целиком и полностью зависело от него.
Он сделал шаг вперед, к краю лестницы, готовый обратиться к своей империи с первым словом. Его первый указ. Его первое испытание в роли Повелителя.
Прошло несколько дней после коронации. Дворец, погруженный сначала в траур, а затем в хаос подготовки к новому правлению, постепенно начинал обретать новый ритм. Но в личных покоях императора Кадзуйгэцу (как теперь официально именовался Джинши) царила своя, особая атмосфера - напряженная, сосредоточенная и отстраненная.
Он сидел за лакированным столом, заваленным свитками с докладами из провинций, прошениями, донесениями шпионов. Черная тушь медленно высыхала на кончике его кисти, пока он смотрел в одну точку, не видя иероглифов. Его лицо, ставшее за эти дни еще более резким и замкнутым, было бледным от недосыпа. На нем лежала тень невысказанной мысли, единственной проблемы, которую он не мог решить ни указами, ни приказами.
Тишину нарушил бесшумно вошедший Гаошунь. Он поклонился и, как обычно, приготовился докладывать о текущих делах. Но сегодня его лицо было озабоченным больше обычного.
Ваше Императорское Величество, - начал он, - гарнизон на северной границе подтверждает спокойствие. Наложница Лихуа... продолжает отказываться от еды, требуя встречи с сыном. Наложница Гёкуе...
А лекарь? - резко перебил его Кадзуйгэцу, откладывая кисть. Он не смотрел на Гаошуня, его взгляд был прикован к резной драконьей голове на спинке его трона.
Гаошунь вздохнул, ожидая этого вопроса.
Лекарь Сяомао, Ваше Величество. Ее состояние... не улучшается. Она почти не прикасается к еде. Служанки говорят, что она целыми днями сидит у окна или спит. Она сильно похудела. Вид... вид стал совсем плох. Если так продолжится, ее здоровью будет нанесен серьезный ущерб.
Кадзуйгэцу сжал кулаки так, что кости затрещали. Холодная волна чего-то, очень похожего на страх, прокатилась по его спине. Он представлял ее - такую же хрупкую, но живую, с огоньком упрямства в глазах. А теперь... «Вид стал совсем плох».
Она умирает от страха, Гаошунь, - тихо произнес он, и его голос прозвучал непривычно глухо, почти сломанно. - Она думает, что я приведу палача. Что я держу ее здесь, чтобы казнить.
Но почему, Ваше Величество? - не выдержал Гаошунь. Его преданность сталкивалась с растущим недоумением. - Она - свидетель. Да, возможно, она не смогла спасти вашего отца, но она лишь лекарь. Ее задачей было облегчить его страдания, а не воскресить из мертвых. Почему такой... особый надзор? Почему такая забота?
Кадзуйгэцу медленно поднял на него взгляд. В его глазах бушевала буря - боль, гнев, стыд и та самая невыносимая тяжесть правды, которую он нес в себе все эти дни.
Потому что она не просто лекарь, Гаошунь, - выдохнул он. Слова давались ему с невероятным трудом. Это была самая уязвимая исповедь в его жизни. - Она... это она. Маомао. Настоящая. Та самая.
Гаошунь замер. Его обычно невозмутимое лицо исказилось гримасой полного, абсолютного непонимания. Он несколько раз моргнул, будто пытаясь стряхнуть наваждение.
Та, что дочка стратега? - сказал Гаошунь. - она же умерла от передозировки лекарства 3 года назад.
Воздух в комнате словно загустел и замер. Гаошунь смотрел на него широко раскрытыми глазами, его разум отказывался воспринимать услышанное. Это было невозможно. Безумие. Ересь.
это невозможно, Ваше Величество, - прошептал он. - Мы видели тело... Трупные пятна, не было пульса.
голос Кадзуйгэцу сорвался на крик, полный давней, невысказанной боли. - Я был сломлен! Я не мог думать! А она... она сбежала! Она инсценировала свою смерть и сбежала от меня! От этого дворца! От всей этой проклятой жизни!
Он тяжело дышал, опершись руками о стол. Признание, вырвавшееся наружу, обожгло его, но в то же время принесло странное облегчение. Теперь он был не один со своей тайной.
Гаошунь молчал, переваривая информацию. Его преданный ум, привыкший анализировать факты, начал выстраивать новую, невероятную картину. Внезапная смерть невесты. Странное отсутствие четких доказательств. Отчаяние принца, перешедшее в жестокость. И эта девушка-лекарь... ее манера речи, ее упрямство, ее странная, притягательная сила для Джинши... Все это обретало новый, шокирующий смысл.
Как? - наконец выдохнул Гаошунь. - Как ей это удалось?
Я не знаю! - Кадзуйгэцу с грохотом ударил кулаком по столу. - Я не успел ее спросить! Сначала была ярость... такая, что я готов был разорвать ее на куски... а потом... потом смерть отца... коронация... У меня не было ни минуты! А она... она ничего мне не рассказывает! Она просто сидит в своей клетке и ждет, когда я решу ее судьбу!
его голосе слышалась не только злость, но и отчаяние. Он был всемогущим императором, но не мог заставить одну хрупкую девушку поговорить с ним, не мог понять, что творится в ее голове.
Гаошунь смотрел на него, и постепенно его изумление начало сменяться пониманием, а затем - глубокой, почти отеческой жалостью. Он видел перед собой не грозного повелителя, а израненного юношу, столкнувшегося с призраком своего прошлого, который оказался живым, дышащим и смертельно напуганным им самим.
Ваше Величество... - начал он осторожно. - Что вы намерены делать?
Кадзуйгэцу закрыл глаза. Он знал, что должен принять решение. Бегство Маомао было тягчайшим преступлением. Обман императорской семьи - оскорблением, караемым смертью. По закону, у него не было выбора. Но закон был написан не для нее. Не для той, чье прикосновение могло усмирить бурю в его душе.
Я не могу причинить ей боль, Гаошунь, - тихо сказал он, и в этих словах не было власти императора, лишь горькое признание собственной слабости. Я пытался узнать правду ... в тот день... я чуть не задушил ее. И этот момент преследует меня каждую ночь. Я вижу ее глаза... полные ужаса... и понимания. Она думала, что я убью ее. И часть меня... самая темная часть... действительно хотела этого. Но я не смог. И не смогу сейчас.
Он повернулся к Гаошуню, и в его взгляде была бездна муки.
Но я не могу и отпустить ее. Не сейчас. Не после того, как она вернулась. Двор... они уже задают вопросы. Если она просто исчезнет, появятся слухи. Если же ее казнить за «обман»... - он сглотнул, - я не переживу этого во второй раз.
Тогда что же остается, Ваше Величество? - спросил Гаошунь, хотя в глубине души он уже начинал догадываться.
Кадзуйгэцу глубоко вздохнул, выпрямил плечи, снова облачаясь в мантию правителя. Но решение, которое он собирался озвучить, было продиктовано не политикой, а голосом его израненного сердца.
Есть один путь. Единственный, который позволит ей остаться живой, в безопасности... и рядом со мной. Но для этого придется раскрыть правду. Не всю, но часть.
Какой путь? - тихо спросил Гаошунь.
Она станет моей наложницей, - произнес Кадзуйгэцу, и слова эти прозвучали как приговор. - Официально. Я, как император, должен иметь наложниц. Я представлю ее двору не как лекаря, а как Маомао. Скажу, что ее смерть была инсценирована для защиты от покушений, что все эти годы она скрывалась, а теперь, с моим восшествием на престол, опасность миновала, и она может вернуться ко мне.
Он говорил это с ледяной отстраненностью, но Гаошунь видел, как дрожит его рука, сжимающая край стола.
Это... смелый шаг, Ваше Величество, - осторожно заметил Гаошунь. - Двор примет это неоднозначно. Ваша бабушка...
Моя бабушка примет то решение, которое я приму! - резко оборвал его Кадзуйгэцу. - А двор будет делать вид, что верит в эту историю, если ценит свои головы. Это единственный способ. Так она избежит наказания. Ее статус наложницы защитит ее от любых обвинений в прошлом. И... - он замолчал, и его голос снова стал тихим, - и она будет рядом.
Гаошунь смотрел на него и понимал. Это был не расчетливый ход императора, а отчаянная попытка влюбленного, запутавшегося юноши удержать призрак своего счастья, пусть даже в такой уродливой, навязанной форме. Он предлагал ей не любовь, не свободу, а позолоченную клетку под другим названием.
Она может отказаться, Ваше Величество, - мягко напомнил Гаошунь. - Она уже однажды сбежала от этой жизни.
У нее нет выбора! - прорычал Кадзуйгэцу, и в его глазах снова вспыхнул тот самый опасный огонь. - Ее выбор - быть моей наложницей или быть казненной за государственную измену! Я даю ей шанс! Шанс выжить! Я не могу позволить ей умереть, но и сделать так, что ничего не было тоже не могу! - его голос вновь сорвался на крик. За эти пару дней, он стал более грубым, агрессивным.
Гаошунь молча опустил голову. Он думал о испуганной, исхудавшей девушке в заточении и о его императоре, разрывающемся между долгом и желанием. Милосердие ли это? Или новая, более изощренная пытка для них обоих?
Я пойду к ней, - объявил Кадзуйгэцу, его решение было окончательным. - Сейчас. Пора положить конец этой неопределенности. Прикажи, чтобы нас не беспокоили.
Маомао услышала шаги за дверью еще до того, как скрипнул замок. Они были тяжелыми, уверенными, не похожими на бесшумную поступь служанок. Ее сердце заколотилось в груди, сжимаясь в ледяной комок. «Пришел. Наконец-то».
Она сидела на том же месте у окна, не поворачивая головы. Она не хотела видеть его. Не хотела видеть того, кто решит ее судьбу. Дверь открылась, и в комнату вошел он. Даже не глядя, она почувствовала его присутствие - он заполнил собой все пространство, воздух стал гуще, тяжелее дышать.
Кадзуйгэцу остановился посреди комнаты, глядя на ее спину. Она казалась такой маленькой и беззащитной в лучах заходящего солнца. Его взгляд упал на почти нетронутый поднос с едой на столике, и что-то острое и колющее кольнуло его под сердце.
Почему ты не ешь? - его голос прозвучал резко, почти грубо. Он не планировал начинать с этого, но вид нетронутой пищи вывел его из равновесия. Разве она не понимала, что он приказал готовить для нее самое лучшее?
Маомао медленно обернулась. Ее лицо, всегда такое живое и выразительное, теперь было бледным и осунувшимся. Темные круги под глазами контрастировали с восковой белизной кожи. Но в ее глазах, больших и темных, не было страха. Лишь усталая покорность и глубокая, бездонная печаль.
Я не голодна, Ваше Величество, - тихо ответила она. Ее голос был хриплым от молчания.
Не голодна? - он сделал шаг вперед. - Или ты решила уморить себя голодом, чтобы избавить меня от необходимости выносить тебе приговор?
Она посмотрела на него прямо, и в ее взгляде мелькнула искра того самого старого упрямства.
А разве вы уже не вынесли его? - спросила она. - Я здесь. Под замком. Ожидаю. Когда же состоится казнь? Или, может, пытки сначала? Мне интересно, что вы придумали для такой обманщицы, как я.
Ее слова, произнесенные тихо и без всякого вызова, ужалили его больнее, чем любое оскорбление. В них не было страха, лишь горькая усталость и принятие.
Казнь? - он рассмеялся, но смех его был коротким и безрадостным. - Ты действительно думаешь, что я приведу сюда палача? После всего?
почему бы и нет? - она пожала плечами, тонким, хрупким движением. - Я сбежала. Обманула вас. Не смогла спасти вашего отца. По закону, я заслуживаю смерти. Несколько раз.
Закон... - он прошелся по комнате, его движения были резкими, неровными. - Ты думаешь, я сейчас руковожусь законами? После того, что ты мне сказала? После того, кто ты есть?
Он остановился перед ней, заслоняя собой свет от окна. Его тень накрыла ее полностью.
Я не могу причинить тебе боль, Маомао, - выдохнул он, и его голос внезапно лишился всей своей императорской твердости, став просто человеческим, усталым и надломленным. - Я пытался. В тот день. И с тех пор я вижу этот момент снова и снова. Я не могу пройти через это еще раз. Даже во имя закона.
Маомао смотрела на него, и в ее глазах появилось недоумение. Она готовилась к гневу, к обвинениям, к холодному приговору. Но не к этому... признанию. Этой слабости.
Тогда... что? - прошептала она. - Что вы со мной сделаете? Отправите в ссылку? В тюрьму?
Кадзуйгэцу замер, глядя на нее. Ее вопрос повис в воздухе между ними, острый и безжалостный. «Что вы со мной сделаете?» В этих словах звучала такая безысходность, что его собственное сердце сжалось от боли. Он видел, как она внутренне сжимается, готовясь к удару, к окончательному приговору. И он понял, что не может просто выложить свое решение, как указ. Слишком много осталось несказанного. Слишком много боли, которую они оба носили в себе все эти годы.
Он медленно, будто боясь спугнуть дикое животное, опустился на корточки перед ней, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Это был жест, не подобающий императору, но в данный момент он был просто кадзу. Человеком, который три года носил в себе рану, а теперь стоял перед живым воплощением своей боли и своей надежды.
Сначала... - его голос был тихим, почти шепотом, лишенным привычной властности, - сначала ответь мне. Только честно. Зачем? Зачем ты сбежала?
Я.. - голос Маомао сорвался. Она отводила взгляд, ее пальцы нервно теребили край рукава. Она не ожидала этого вопроса. Она готовилась к гневу, к обвинениям, но не к этой тихой, раненой просьбе.
Говори пожалуйста, - мягко, но настойчиво повторил он. - Я должен понять. Все эти годы... я думал, что ты мертва. Я... - он замолча, сглотнув комок в горле. - Я жил с этой пустотой внутри. С этим гневом на весь мир. А теперь оказывается, что ты была жива. Ты дышала, ходила по этой же земле... и не подала знака. Почему?
Его слова, произнесенные без упрека, с одной лишь горькой констатацией факта, ранили ее глубже, чем любое обвинение. Она видела в его глазах не императора, а того самого юношу, которого она когда-то знала. Юношу, который мог быть жестоким и вспыльчивым, но в чьих глазах она иногда видела что-то уязвимое и одинокое.
Я... я боялась, - наконец выдохнула она, и первое признание далось ей невероятно трудно. Она сжала руки в кулаки, глядя в пол. - Не вас.
Джинши сказал - на ты давай, без вопросов. - он сказал это перебив девушка и посмотрел прямо ей в глаза
хорошо. Не конкретно тебя. Я боялась... всего этого. Дворца. Интриг. Я была никем. Простой девушкой, которую вдруг вознесли так высоко. Все смотрели на меня как на выскочку. Шептались за моей спиной. Думаешь я хотела много знать? Чем больше знаешь, тем больше врагов находишь. Я не хочу быть частью всего этого.
Кадзуйгэцу слушал, не перебивая. Его лицо было серьезным, но гнев в глазах понемногу уступал место пониманию. Он сам ненавидел эти условности, эту необходимость всегда носить маску.
Смерть папаши, можно сказать она добила меня. - говорила девушка, она опустила глаза в пол. - я решила покинуть, мне не хотелось быть частью этих "игр".
Почему ты не попросила меня помочь тебе, ты бы могла уволиться. - сказал юноша, все также рассматривая лицо девушки, будто боясь, что вновь не сможет ее запомнить, что вновь потеряет.
Это была бы большая наглость. Вы и сами это понимаете. У меня нет таких полномочий, чтобы просить вас об этом. - она подняла голову и посмотрела прямо в глаза парню. Он повзрослел, его взгляд стал взрослее, да и лицо стало серьёзнее, нету той юношеской черты. Подумала маомао.
Я бы позволил. Как тебе удалось выжить? Лекари дворца подтвердили то, что ты мертва. У тебя были трупные пятна, а также не было пульса. Я видел тебя в гробу. - его брови нахмурился, он будто хотел прочесть маомао как книгу, но не мог, все слишком запутано, закрыто.
Я инсценировала свою смерть.
Я приготовило вещество, что могло сделать тебя мертвецом, но на определённое время. Я занималась этим два месяца. Это было после смерти папаши. После я все сделала так, что не к чему было придраться. За пару дней умерла одна из служанок, она похоже на мое телосложение и рост. Все остальное было покрыто белой тканью. Не было видно. Все же я очнулась в гробу, а потом сбежала. Вот и все. - она рассказала как сбежала, было довольно трудно, но скрывать не было больше смысла.
Юноша слушал это с интересом, не перебивая девушку. Ему было жаль то, что он не заметил и сам не предложил уволиться, но сейчас уже было поздно. - что же было потом? Как ты жила все эти три года? - посмотрел он на маомао, он видел как она изменилась. Ее взгляд стал холоднее, серьёзнее, та часть юношества ее прошла. Она выросла.
Много чего, боюсь долго рассказывать. - сказала девушка.
Времени у нас много. - ему было интересно узнать, как она жила, что делала.
Хорошо, тогда я начну свой рассказ. - она рассказала все, как она сбежала про лануа, про ее учителя, про то, что она теперь владеет мечом и боевым искусством. Он же был в шоке от этого, но все же промолчал, дабы не мешать ее рассказу. Она рассказала про разбойников, как путешествовала, как она обратно приехала на свою родину.
Он повернулся к ней, и его лицо было серьезным, но в нем не было жестокости.
Двор уже задает вопросы. Кто ты? Почему под столь пристальной охраной? Если я просто отпущу тебя, поднимется волна слухов. Кто-то может докопаться до правды. А если правда всплывет... - он сделал паузу, давая ей понять последствия, - мне придется казнить тебя. Публично. Чтобы показать, что закон един для всех. Я не могу этого допустить, Маомао. Я не переживу твоей смерти во второй раз. Не таким образом.
Маомао, мне жаль, что тебе это пришлось все пережить, но сейчас тебе нужно кое что принять. - он сказал это серьёзно смотря ей в глаза.
Он видел, как ее лицо искажается от ужаса при этих словах. Она понимала, что он говорит правду.
Так что же тогда? - спросила она, и в ее голосе снова зазвучало отчаяние. - Пожизненное заключение? В этих покоях?
Нет, - он покачал головой. Он подошел ближе, его тень снова накрыла ее. - Есть... другой путь. Единственный, который позволит тебе остаться в живых, в безопасности... и который даст тебе официальный статус, защищающий от любых прошлых обвинений.
Он глубоко вздохнул, собираясь с силами, чтобы произнести следующую фразу. Это было сложнее, чем отдавать приказы армиям.
Тебе придется стать моей наложницей, - тихо, но четко сказал он.
Что?.. - это было больше похоже на выдох, чем на слово.
От автора:
Надеюсь вам понравилась эта глава, над ней я неплохо поработала. Сейчас каникулы кончились, а значит главы скорее всего будут реже выходить. Прошу прощения, но я постараюсь выкладывать! Спасибо за прочтение, всех люблю ❤️