Тень Прошлого. Лучь Надежды. Монолог Фармацевта

Я представлю тебя двору, – продолжал он, стараясь говорить ровно, логично, отсекая все личные чувства, хотя внутри все кричало и рвалось наружу. – Не как лекаря, а как Маомао. Я скажу, что твоя смерть была инсценирована для защиты от покушений. Что все эти годы ты скрывалась под защитой короны, а теперь, с моим восшествием на престол, опасность миновала, и ты возвращаешься ко мне. Не как невеста… но как моя наложница.

Он видел, как ее лицо меняется от шока к отрицанию, а затем к горькому осознанию.

Наложница? – она рассмеялась, но смех ее был сухим и надломленным. – Так это и есть мое наказание? Быть твоей наложницей? Заключенной в этих стенах до конца своих дней? Играть роль твоей возлюбленной, которую ты чуть не задушил, когда узнал правду?йк
М
Это не наказание! – его терпение лопнуло, и он снова повысил голос, но теперь в нем звучала не ярость, а отчаянная мольба. – Это единственный способ спасти тебя! Твой статус наложницы сделает тебя неприкосновенной! Никто не посмеет поднять на тебя руку или язык Никто не будет расследовать твое прошлое! Ты будешь под моей защитой! Ты будешь жива!

Жива? – она встала, ее худое тело дрожало от эмоций. – А что такое жизнь в золотой клетке? Я уже была в ней! И я сбежала! А теперь ты предлагаешь мне вернуться в нее добровольно? Под другим названием? Ты называешь это спасением? Для кого? Для меня? Или для твоего спокойствия?

Они стояли друг против друга, дыхание их было учащенным, в воздухе висело напряжение, густое, как смоль.

Для нас обоих! – выкрикнул он, и это была чистая, неподдельная искренность. Он схватил ее за плечи, но не сжимал, а просто держал, будто пытаясь встряхнуть, достучаться. – Ты не понимаешь? Я не могу потерять тебя снова! Я не могу! Ты думаешь, эта корона, этот трон… они что-то значат по сравнению с тем, что я чувствую, глядя на тебя? Ты – единственное, что осталось от того человека, которым я был когда-то! Единственное, что заставляет меня чувствовать что-то, кроме холода и тяжести долга!

Его глаза блестели. В них не было императорского величия, лиш незащищенная боль.

Ты предлагаешь мне не свободу, а другую тюрьму! –  крикнула она в ответ. – Ты хочешь, чтобы я была твоей птицей в клетке! Чтобы я пела для тебя, когда тебе захочется, и молчала, когда ты устанешь! Ты называешь это любовью?!

А что такое любовь? – его голос снова сорвался на шепот. Он отпустил ее плечи, и его руки беспомощно опустились. – Я не знаю, как любить по-другому, Маомао. Меня не учили. Меня учили командовать, властвовать, принимать решения. Но я знаю, что когда я думаю о том, что тебя нет, мир становится пустым и бессмысленным. И когда я знаю, что ты здесь, даже запертая в этих покоях, мне… легче дышать. Это эгоистично? Да. Ужасно эгоистично. Но я – император. И это, возможно, единственная эгоистичная вещь, которую я позволю себе за всю свою жизнь.

Он отвернулся, проводя рукой по лицу. Он чувствовал себя истощенным, вывернутым наизнанку. Он предложил ей все, что мог, в рамках своего положения. Свою защиту. Свой статус. Свою… любовь, какую бы уродливую форму она ни принимала.

Маомао смотрела на его спину, на напряженные плечи под богатой тканью императорского халата. Она видела не повелителя, а человека. Запутавшегося, одинокого, несущего неподъемную ношу. И ее собственный гнев начал понемногу утихать, сменяясь странной, щемящей жалостью.

Он был прав в одном. У нее не было выбора. Бежать было невозможно. Смерть… она, конечно, не особо боялась смерти, но не это было главным. Главным было то, что в его глазах, когда он говорил о ее казни, был неподдельный ужас. Он не лгал. Он не мог бы этого пережить.

И она поняла страшную правду: он был в такой же ловушке, как и она. Ловушке долга, власти и своих собственных, неумных, болезненных чувств к ней.

Она медленно подошла к нему сзади. Не прикасаясь.

А если я соглашусь… – тихо сказала она, – что это будет значить? Я буду одной из многих? Буду ждать твоих милостей в очереди с другими наложницами?

Он резко обернулся. Его лицо было искажено.

Нет! Никогда! Ты будешь единственной. Я поклялся себе в этом. Для меня не будет других. Только ты.

В его словах снова зазвучала та самая одержимость, что пугала ее, но теперь она видела за ней не жестокость, а отчаянную попытку хоть в чем-то сохранить контроль, хоть что-то сделать..

*
Тишина в покоях Маомао была оглушительной. Слова Кадзуйгэцу повисли в воздухе между ними – не предложение, не просьба, а приговор, вынесенный ее будущему. Он смотрел на нее, и в его глазах бушевала буря: надежда, страх, и та самая одержимость, которая так ее пугала.

Маомао медленно перевела взгляд с его лица на свои руки, сжатые в белых кулаках. Она чувствовала, как стены этой роскошной клетки смыкаются вокруг нее еще теснее. Но сквозь страх и отчаяние пробивалась холодная, безжалостная логика. Он был прав. Это был единственный путь к выживанию. Не к жизни, а именно к выживанию.

Она подняла на него взгляд. Слез не было. Лишь бездонная усталость и горькое принятие.

Хорошо, – прошептала она, и это одно слово стоило ей невероятных усилий. – Я согласна.

Кадзуйгэцу выдохнул, как будто его самого только что освободили от петли. Напряжение в его плечах ослабло, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение и даже… счастье. Он сделал шаг вперед, как бы желая прикоснуться к ней, но она инстинктивно отпрянула. Его рука замерла в воздухе, и тень снова легла на его лицо.

Есть еще одно условие, – сказал он, опуская руку. Его голос снова стал деловым, императорским. – Твой отец. Лакан. Он должен знать.

У Маомао перехватило дыхание. Отец. Сердце ее сжалось от острой, свежей боли.

Он… он думает, что я мертва, – голос ее дрогнул. – Все эти годы…

–И именно поэтому он должен узнать правду первым, – мягче сказал Кадзуйгэцу. – Он верный стратег. Он заслужил это. И ты заслуживаешь того, чтобы видеть его без этой лжи между вами. Я прикажу доставить его во дворец завтра.

Мысль о встрече с отцом наполняла ее странной смесью страха и ликования.

Хорошо, – снова прошептала она, чувствуя, как ее силы окончательно покидают ее.

*

На следующий день Кадзуйгэцу пытался погрузиться в государственные дела. Он сидел в своем кабинете, слушая доклады о поставках зерна в северные провинции, но слова пролетали мимо его ушей. Все его мысли были там, в отдаленном павильоне, где вот-вот должна была произойти встреча. Он представлял себе лицо Лакана – холодного, расчетливого стратега, сломленного горем отца. Он представлял, как тот старик будет смотреть на него, когда узнает не только то, что его дочь жива, но и какую цену за свое спасение ей придется заплатить.

«Он возненавидит меня, – думал Кадзуйгэцу, бесцельно проводя пальцем по резному дракону на ручке кресла. – Он посвятил всю жизнь империи, а я отнимаю у него дочь. Сначала призраком, а теперь – наложницей».

Ваше Величество? – голос Гаошуня вывел его из раздумий. – Вы приказали доложить о встрече.

Кадзуйгэцу вздрогнул и выпрямился.

Говори.

Господин Лакан доставлен в Зал Цветущей Сливы. Лекарь Маомао… уже там.

Император кивнул и медленно поднялся. Предстоящий разговор сулил быть одним из самых трудных в его жизни.

*

Лакан, верховный стратег империи, стоял посреди зала, его поза была прямой и невозмутимой, но в глазах плескалось недоумение. Его срочно, без объяснений, доставили во дворец. Не в тронный зал, не в кабинет императора, а в этот маленький, уединенный павильон. Это было странно. Тревожно.

Дверь открылась, и он обернулся, ожидая увидеть гонца или самого императора. Но вместо этого он увидел ее.

Она стояла на пороге, одетая в простые, но чистые одежды служанки. Она была бледной, исхудавшей, но это было ее лицо. Лицо его дочери, которую он оплакивал три долгих года.

Лакан замер. Его разум, всегда такой острый и быстрый, отказался верить. Это была галлюцинация. Наваждение.

Ма… Маомао? – его голос, обычно твердый и властный, сорвался на шепот, полный невыразимой надежды и боли.

И тебе здравствуй, отец - сказала девушка. Она относилась к нему нейтрально, эти слова вырвались с облегчением. Будет она честна, она рада его видеть.

Он бросился к ней, и он инстинктивно раскрыл объятия, схватив ее в охапку, прижимая к себе так сильно, будто боялся, что она снова исчезнет.

Доченька моя… моя девочка… – он бормотал, гладя ее по волосам, его собственное тело сотрясалось от сдерживаемых рыданий. – Это правда? Это не сон? Ты жива?

Да, я жива. Прости, что заставила тебя переживать - за это время она немного начала лучше воспринимать отца. Начала считать своим отцом.

Он отстранился, держа ее за плечи, и его глаза, полные слез, стали суровыми.

Как? – спросил он резко. – Как ты выжила? Что произошло?

И в этот момент из тени в глубине зала вышел Кадзуйгэцу. Он наблюдал за их встречей молча, и его сердце сжималось от странной смеси вины и зависти. У него никогда не было таких объятий с собственным отцом.

Лакан мгновенно выпрямился, отодвинув дочь за спину, инстинктивно приняв защитную позу. Его ум уже начал работать, складывая пазл: внезапный вызов, тайная встреча, живая дочь…

Ваше Величество, – поклонился он, но в его поклоне не было прежнего "уважения". Была настороженность.

Лакан, – кивнул Кадзуйгэцу. – Прошу прощения за эту тайну. Но это было необходимо.

Объяснитесь, Ваше Величество, – голос стратега был ледяным. – Моя дочь была объявлена мертвой. Я похоронил то, что осталось от ее тела. А теперь она здесь. Живая. Что это? Заговор? Инсценировка?

Это была ее инсценировка, Лакан, – тихо сказал Кадзуйгэцу, глядя прямо на него. – Она сбежала. Инсценировала свою смерть, чтобы избежать жизни при дворе. Чтобы избежать… опасностей, которые здесь на нее обрушились.

Лакан смотрел то на императора, то на свою дочь, которая не могла поднять на него глаз. Правда, ужасная и горькая, начала доходить до него. Он знал, как ей было тяжело. Знал о попытках ее жизни. Он сам недолюбливал дворцовые интриги. Но сбежать… обмануть всех…

Лакан закрыл глаза, проводя рукой по лицу. Гнев отступал, сменяясь глубокой, всепонимающей печалью. Он обнял ее снова.

Глупая, глупая девочка, – прошептал он. – Я бы защитил тебя. Я всегда защищал.

Но теперь она в большей опасности, чем когда-либо, – голос Кадзуйгэцу вернул их к реальности. Оба обернулись к нему. – Ее побег и обман – государственное преступление. Если правда всплывет, мне придется казнить ее. Публично. Чтобы показать, что закон един для всех.

Лакан побледнел. Его рука сжала плечо дочери так, что она вздрогнула от боли. Он понимал. Он знал закон лучше кого бы то ни было.

Что же вы предлагаете, Ваше Величество? – спросил он, и в его голосе снова зазвучала холодная расчетливость стратега, оценивающего позиции на поле боя.

Кадзуйгэцу сделал глубокий вдох. Самый тяжелый момент настал.

Есть только один способ защитить ее. Дать ей статус, который сделает ее неприкосновенной и закроет любые вопросы о ее прошлом.

Лакан смотрел на него с надеждой. Может быть, император предложит выдать ее замуж за кого-то из верных людей? Или отправит подальше от двора с новой личиной?

Она станет моей наложницей, – четко и холодно произнес Кадзуйгэцу.

Воздух в зале словно вымер. Лакан отшатнулся, будто его ударили. Его лицо исказилось от шока и непонимания, а затем – от чистейшей, беспримесной ярости.

Что?! – это был не крик, а рычание, вырвавшееся из самой глубины его души. Он отпустил Маомао и сделал шаг к императору, забыв о всяком почтении. – Наложницей?! Мою дочь? Вы предлагаете сделать мою дочь вашей наложницей?!

Это не предложение, Лакан, – голос императора оставался ровным, но в его глазах читалась стальная воля. – Это единственное решение. Я представлю ее двору как Маомао, чья смерть была инсценирована для ее же защиты. Ее статус моей наложницы защитит ее от любых обвинений. Это спасет ей жизнь.

Вы называете это спасением?! – закричал Лакан. Годы верной службы, преданности, были растоптаны в один миг.

Кадзуйгэцу выслушал его взрыв, не моргнув глазом. Внутри него все сжалось от гнева и… стыда. Потому что старик был прав.

Я – Император! – его голос громыхнул, заполнив собой весь зал. В нем зазвучала та самая власть, против которой нельзя было спорить. – И я не прошу твоего разрешения, стратег! Я информирую тебя о своем решении! Ее жизнь или ее честь и твоя гордость? Выбирай!

Лакан замер, тяжело дыша. Его кулаки были сжаты до белизны. Он смотрел на молодого императора и видел не юношу, которого он когда-то учил стратегии, а безжалостного правителя, готового растоптать все на своем пути ради того, чего он хочет. Он посмотрел на Маомао. Она стояла, обняв себя, в глазах – покорность. Она уже приняла свою судьбу.

И Лакан понял. У него не было выбора. Никакого. Он мог пойти против императора и погубить и себя, и дочь. Или он мог склонить голову и позволить сломать ее жизнь, но сохранить ее дыхание.

Он был стратегом. Он всегда выбирал путь с наименьшими потерями.

Хорошо, как прикажете - его голос стал тверд. А глаза, взгляд охолодел.

Тишина в покоях Маомао затянулась, став почти осязаемой, густой, как смоль. Слова Кадзуйгэцу повисли между ними: «Ты будешь единственной. Для меня не будет других. Только ты». В этих словах не было романтики, лишь леденящая душу одержимость и безграничная, ужасающая искренность.

Маомао смотрела на его спину, на напряженные плечи, выдававшие невероятное внутреннее напряжение. Весь ее гнев, все отчаяние, казалось, утекли сквозь пальцы, оставив после себя лишь тяжелую, свинцовую усталость и щемящую жалость. Он был прав. Они оба были в ловушке. Его заковали в броню императорского долга, ее – в цепи его больных чувств и суровых законов, которые он же и олицетворял.

*

Следующий день для Кадзуйгэцу прошел в привычном водовороре дел. Он восседал на троне в тронном зале, принимая доклады, выслушивая прошения, разбирая споры. Его лицо было каменной маской невозмутимости и власти. Никто из придворных не мог и предположить, что мысли их императора были далеко отсюда.

Пока министр земледелия докладывал о состоянии урожая в южных провинциях, Кадзуйгэцу видел не карты и цифры, а бледное, исхудавшее лицо Маомао. Пока военачальники спорили о дислокации войск, он слышал ее тихий, надломленный голос: «Хорошо, я согласна».

Решение было принято. Словно тяжелый камень, сорвавшийся с горы, оно покатилось, подминая под себя судьбы, ломая жизни и чувства. Для Кадзуйгэцу наступили дни лихорадочной активности. Императорский дворец, всегда живший по своим неписаным, но железным законам, вдруг ощутил странное напряжение. Официальные указы, касающиеся личной жизни императора, издавались редко, но когда это происходило, это всегда было событием.

Кадзуйгэцу провел несколько часов в своем кабинете запершись с верным Гаошунем. Они составляли документы, которые должны были легитимизировать новое положение Маомао в глазах двора. Это была тщательно продуманная легенда, смесь правды и лжи, сплетенная так искусно, что даже самый дотошный придворный не смог бы найти в ней явных изъянов.

«Мы объявим, — диктовал Кадзуйгэцу, расхаживая по кабинету, — что смерть госпожи Маомао три года назад была инсценирована по нашему личному приказу. Угроза ее жизни со стороны враждебных кланов была слишком велика. Все эти годы она находилась под защитой короны в надежном месте. Теперь, с укреплением нашей власти и устранением угроз, она возвращается ко двору».

Гаошунь молча записывал, его лицо было бесстрастным, но в глазах читалось легкое неодобрение. Он был старой гвардией, преданной идее империи, а не прихотям императора, какими бы глубокими чувствами те ни были вызваны.

Ваше Величество, – осторожно заметил он, – некоторые из упомянутых вами «враждебных кланов»… их представители все еще занимают видные посты при дворе. Это может вызвать… ненужные трения.

Пусть вызывают, – отрезал Кадзуйгэцу, останавливаясь у окна. – Если у кого-то есть совесть нечиста, пусть дрожит. Это даже полезно. Это напомнит всем, что я ничего не забываю.

В его голосе звучала холодная сталь. В этот момент он был не влюбленным мужчиной, а государем, проводящим тонкую политическую игру, используя свою личную драму как инструмент власти.

Параллельно с бумажной волокитой, во дворце началась другая, невидимая для большинства, суета. В одном из самых уединенных и живописных уголков императорского парка, неподалеку от личных покоев императора, но в стороне от главных построек, стоял небольшой изящный павильон. Раньше его использовали для летних чаепитий или уединенного отдыха. Теперь его спешно перестраивали и обставляли.

Рабочие сновали туда-сюда, внося изысканную, но неброскую мебель, ковры, ширмы. Стены красили в свежие, нежные тона. Кадзуйгэцу лично отдавал распоряжения.

– Назвать его «Изумрудный Зал», – сказал он главному евнуху, отвечавшему за внутренние покои. – В честь ее прекрасных волос.

Евнух почтительно склонился, скрывая удивление. Император редко проявлял такую личную вовлеченность в обустройство жилищ для своих фавориток. Это было знаком. Важным знаком.

Слухи, конечно же, поползли по дворцу мгновенно. Шепотки в коридорах, перешептывания за ширмами, многозначительные взгляды. Кто эта новая фаворитка, для которой император лично устраивает покои и придумывает поэтичные названия? Почему о ней ничего не известно? Откуда она взялась?

Маомао все это время оставалась в своих старых покоях под строгой охраной. Дни тянулись мучительно медленно. Она сидела у окна, наблюдая, как с деревьев опадают последние листья, и чувствовала, как вместе с ними опадают последние надежды на какую-либо иную жизнь. Она была подобна хищной птице, пойманной в силки, которая уже перестала биться о прутья, но еще не смирилась, лишь затаилась, наблюдая холодным, оценивающим взглядом.

Через несколько дней Гаошунь лично явился к ней. Его лицо, как всегда, ничего не выражало.

Госпожа Маомао, ваш новый дом готов. Пожалуйста, соберите свои вещи. Я провожу вас.

У нее не было вещей. Лишь та самая простая одежда, в которой она пришла во дворец как лекарь. Она оглянулась на эти стены, которые были ей и тюрьмой, и убежищем. Здесь она пережила шок от встречи, гнев, отчаяние и то тяжелое, выстраданное решение, которое определило ее судьбу.

Я готова, – сказала она просто и вышла за ним, не оглядываясь.

Дорога до Изумрудного Зала была недолгой. Они шли по крытым галереям, минуя пруды с карпами и причудливо подстриженные сады. Воздух был свеж и прохладен. Наконец, перед ними показался изящный двухэтажный павильон с изогнутой черепичной крышей. Его стены действительно были выкрашены в мягкий зеленоватый оттенок, который гармонировал с окружающими соснами. Он выглядел как иллюстрация к поэме – прекрасный, уединенный, безмолвный.

У входа их ждала группа служанок. Шесть девушек в одинаковых скромных платьях зеленого цвета. Они стояли ровным строем, их руки были сложены перед собой, головы склонены в почтительном поклоне. Но что-то в их позах было неестественно статичным, застывшим.

Гаошунь остановился.

Это ваша прислуга, госпожа. Они будут отвечать за ваши бытовые нужды. Если вам что-то потребуется, обращайтесь к ним.

Маомао кивнула, ее взгляд скользнул по лицам служанок. Они были разного возраста – от совсем юной, лет пятнадцати, до женщины зрелых лет, лет сорока. Но на всех лицах было одно и то же выражение – бесстрастная, отстраненная маска. Ни любопытства, ни страха, ни даже простой вежливой заинтересованности. Пустота.

Позвольте мне проводить вас внутрь, – сказала старшая из служанок, та, что постарше. Ее голос был ровным, без единой эмоциональной нотки. Она представилась: «Меня зовут Сяофэн».

Маомао последовала за ней внутрь. Гаошунь остался снаружи, его миссия была выполнена.

Внутри павильон был так же прекрасен, как и снаружи. Все здесь было подобрано со вкусом: легкая мебель из светлого дерева, шелковые ширмы с вышитыми пейзажами, полки с немногочисленными, но явно ценными свитками и безделушками. В воздухе витал слабый, тонкий аромат сандала. Это была идеальная, стерильная красота. В ней не было ни души, ни тепла.

Это ваша спальня, госпожа, – Сяофэн плавным жестом указала на смежную комнату. – Вот комната для отдыха, а здесь вы можете принимать пищу. Если у вас есть какие-либо пожелания по обустройству, сообщите.

Спасибо, – тихо сказала Маомао. – Пока все прекрасно.

Сяофэн ответила легким, почти незаметным кивком. Ее глаза, темные и непроницаемые, как речная галька, скользнули по Маомао, но, казалось, ничего не увидели. Не увидели человека. Лишь объект, новую обязанность.

Когда вы пожелаете поесть или искупаться, просто позовите, – сказала она и, не дожидаясь ответа, развернулась и вышла, оставив Маомао одну.

Та стояла посреди комнаты, ощущая странную пустоту. Она была не одна. За стенами этого павильона кипела жизнь огромного дворца. Рядом, в соседних комнатах, находились шесть женщин, приставленных к ее услугам.

Она подошла к окну и выглянула наружу. Сад был пустынен и тих. Словно весь мир замер. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять легкую дрожь в руках. Она была сильной. Она пережила побег, годы скитаний, смерть старого лекаря, шок от возвращения. Она не собиралась ломаться

Первые дни в Изумрудном Зале прошли в гнетущей тишине. Служанки выполняли свою работу безупречно. Еда появлялась вовремя, всегда изысканная и горячая. Вода для омовения была идеальной температуры. Комнаты содержались в безупречной чистоте. Но за всей этой безупречностью скрывалась ледяная стена.

Маомао пыталась заговорить с ними. С самой младшей, которую звали А-Ли.

А-Ли, откуда ты родом? – спросила она однажды, когда та принесла ей чай.

Девушка вздрогнула, будто ее ужалили. Она быстро опустила глаза.

Этот недостойный слуга из восточной провинции, госпожа, – пробормотала она и тут же ретировалась, словно боясь, что с ней заговорят снова.

Другая служанка, Хуалинь, занималась цветами. Она расставляла в вазах изящные композиции из хризантем и веток клена. Маомао, у которой был глаз к растениям, заметила одну увядающую ветку.

Вот эту лучше убрать, она тянет всю композицию вниз, – мягко заметила она.

Хуалинь взглянула на указанную ветку, потом на Маомао. В ее глазах на мгновение мелькнуло что-то – раздражение? Неповиновение? Но оно тут же погасло, сменившись все той же пустой покорностью.

Как прикажете, госпожа, – монотонно сказала она и выдернула ветку, нарушив тщательно выверенную гармонию букета.

Но самое главное Маомао уловила не в словах, а в том, что происходило, когда они думали, что она не видит и не слышит.

Однажды днем она прилегла отдохнуть в своей спальне. Сон не шел, и она просто лежала с закрытыми глазами. Из-за ширмы доносились приглушенные голоса служанок, которые протирали пыль в главной комнате.

– …и снова требует горячую воду для умывания, – это был голос Хуалинь. – Как будто нельзя умыться один раз утром.

– Тс-с-с, тише, – шикнула Сяофэн. – Выполняй приказ и не рассуждай.

– Но почему именно мы? – вступила третья, с более визгливым голосом. – Нас перевели из покоев императрицы-матери! А теперь мы должны прислуживать какой-то… никто не знает кто. Откуда она взялась? Говорят, она была простым лекарем.

Говорят, она каким-то образом околдовала Его Величество, – добавила А-Ли шепотом, полным суеверного страха. – Иначе почему он так о ней печется? Построил ей отдельный павильон!

– Печется? – фыркнула Хуалинь. – Или прячет? Может, она не в своем уме? Или прокаженная? Я ни разу не видела, чтобы она улыбнулась. Сидит целыми днями, как каменное изваяние, смотрит в окно.

– А вы заметили, как она на нас смотрит? – сказала Сяофэн, и в ее обычно бесстрастном голосе прозвучала легкая брезгливость. – Как будто насквозь видит. Мне неприятно.

– Просто делай свою работу, – снова оборвала их Сяофэн. – Его Величество приказал служить ей, и мы будем служить. Неважно, кто она и что она собой представляет. А ее странности – не наше дело. Чем скорее она надоест императору, тем скорее мы вернемся к нормальной службе.

Маомао лежала не двигаясь. Ее сердце не упало и не забилось чаще. Напротив, внутри нее все застыло, стало холодным и ясным. Так вот как оно было. Они не просто недолюбливали ее. Они презирали ее. Считали выскочкой, колдуньей, сумасшедшей. Они служили не ей, а приказу императора, и ждали не дождутся момента, когда этот приказ потеряет силу.

Она не чувствовала обиды. Лишь горькое понимание. Она была чужим телом, вживленным в отлаженный механизм дворцовой жизни. И механизм этот отторгал ее всеми возможными способами.

С этого дня Маомао перестала пытаться наладить какой-либо контакт. Она говорила с ними только по делу, коротко и четко. «Принесите воды». «Уберите поднос». «Я буду спать». Ее ответы были такими же лаконичными. «Хорошо». «Спасибо». Ее лицо стало такой же маской, как и их. Только за ее маской скрывался не служебный рвение, а глубокая, всепоглощающая усталость и бдительность загнанного зверя.

Однажды вечером, когда Сяофэн помогала ей снять верхнюю одежду перед сном, Маомао почувствовала на своем затылке пристальный взгляд. Она резко обернулась. Сяофэн уже смотрела в пол, ее пальцы ловко расправляли складки на платье.

Что-то не так, госпожа? – спросила она безразличным тоном.

– Нет, – ответила Маомао. – Все в порядке.

Но что-то было не так. Она заметила едва уловимую гримасу на лице Сяофэн, когда та думала, что Маомао ее не видит. Это была не просто брезгливость. Это было что-то более личное. Почти… ненависть.

Мысли Маомао закрутились, холодные и аналитические. Почему? Просто из-за снобизма служанки из покоев императрицы-матери? Или что-то еще? Может, Сяофэн была приставлена следить за ней? Или… у нее были свои причины не любить ту, кем была Маомао? Мысли были тревожными, но не паническими. Она просто запоминала. Анализировала. Каждая деталь могла быть важна в этой новой, опасной жизни.

Она подошла к своему ложу. Оно было широким, мягким, застеленным шелками. Роскошная постель в роскошной клетке. Она потушила светильник и легла в темноту, глядя в потолок. Она не плакала, точно нет.

Дни в Изумрудном Зале текли, словно густой, тягучий мед. Однообразие нарушалось лишь сменой блюд на подносе и бесшумным появлением служанок с их каменными лицами. Маомао чувствовала, как ее собственная маска прирастает к коже, становясь второй натурой. Она научилась скрывать не только эмоции, но и саму мысль, боясь, что ее прочтут в глазах эти вечно бдящие, пустые взгляды.

Однажды вечером, когда сумерки уже окрашивали сад за окном в сиреневые тона, тишину нарушили непривычные шаги. Не легкие, скользящие шаги служанок, а твердые, уверенные мужские. Дверь в ее покои открылась без стука – привилегия, доступная лишь одному человеку во всем дворце.

Кадзуйгэцу стоял на пороге. Он был одет не в парадные одежды, а в простой, но дорогой темно-синий халат, вышитый серебряными нитями. В его руках был небольшой лакированный ларец.

– Маомао, – произнес он ее имя, и в его голосе прозвучала странная смесь вопросительной интонации и утверждения.

Она сидела за низким столиком, где только что пила чай в одиночестве. Медленно, соблюдая все приличия, она поднялась и сделала неглубокий поклон.

– Ваше Величество.

– Хватит церемоний, – он махнул рукой и вошел внутрь, оглядев комнату. – Я пришел выпить с тобой чаю. Устроил ли тебе Гаошунь все как следует? Ни в чем не нуждаешься?

Его взгляд скользнул по предметам обстановки, будто он проверял, достаточно ли они роскошны для нее.

– Все прекрасно, – ответила она, и ее голос прозвучал ровно и бесстрастно. – Благодарю вас.

Он подошел ближе и поставил ларец на стол.

– Это для тебя. Некоторые вещи, которые, как мне показалось, могут тебе понравиться. Книги по медицине, травы, которые трудно достать… кое-что из прежней жизни.

На мгновение в ее глазах что-то мелькнуло – искорка интереса, тут же погашенная. Она понимала, что это была приманка. Попытка купить ее расположение, сделать клетку более комфортной.

– Вы очень любезны, – сказала она, не открывая ларца.

Наступила неловкая пауза. Кадзуйгэцу стоял, словно не зная, что делать дальше. Он был императором, привыкшим к тому, что его слова и действия немедленно находят отклик. Здесь же он столкнулся с тишиной и стеной вежливой отстраненности.

– Присаживайся, – наконец сказал он, опускаясь на циновку напротив нее. – Вели подать нам свежего чая.

Маомао кивнула и позвала Сяофэн. Та появилась мгновенно, будто ждала за дверью. Ее взгляд скользнул по императору, и Маомао уловила в нем едва заметное оживление, которого никогда не было, когда та обслуживала ее одну.

– Принеси лучшего чая «Лунцзин» и сладостей, – распорядился Кадзуйгэцу, не глядя на служанку.

– Сейчас же, Ваше Величество.

Когда Сяофэн удалилась, в комнате снова воцарилась тишина. Кадзуйгэцу смотрел на Маомао, а она смотрела в свои руки, сложенные на коленях.

– Ты… как ты себя чувствуешь? – спросил он, нарушая молчание. Вопрос прозвучал неуклюже, по-детски.

– Хорошо, – был лаконичный ответ.

– Не скучно тебе здесь одной?

– Я привыкла к одиночеству.

Он поморщился, будто эти слова причинили ему физическую боль.

– Маомао, ты не должна… то есть, я хочу сказать… здесь тебе нечего бояться. Ты в безопасности.

Я знаю. Вы уже позаботились об этом.

Он вздохнул, проводя рукой по волосам. В этот момент он выглядел не всемогущим правителем, а уставшим, неуверенным в себе мужчиной.

– Я знаю, что все произошло… быстро. И не так, как ты, возможно, хотела. Но поверь мне, все образуется. Ты привыкнешь. Я сделаю все, чтобы ты была счастлива здесь.

Его слова повисли в воздухе, натыкаясь на ледяную стену ее молчания. «Счастлива здесь». Фраза звучала как насмешка.

В это время вернулась Сяофэн с чайным набором. Она грациозно и молча расставила все на столе, ее движения были выверенными и почтительными. Она налила чай сначала императору, затем Маомао. Когда она протягивала чашку Маомао, их пальцы едва соприкоснулись. Маомао почувствовала, как рука служанки на мгновение задрожала и отдернулась чуть быстрее, чем следовало. Это было мимолетно, но достаточно заметно.

Кадзуйгэцу, казалось, ничего не уловил. Он сделал глоток чая.

– Вкусно. Ты пробовала?

Маомао взяла свою чашку. Аромат был прекрасным, цвет – изумрудным. Она сделала маленький глоток.

– Да. Очень хороший чай.

– Я велю присылать тебе его каждый день, если хочешь.

– Как пожелаете.

Еще одна пауза. Кадзуйгэцу явно пытался завязать беседу, но каждая его попытка разбивалась о ее сдержанность. Он рассказывал о новых соколах в соколиньем дворе, о том, что собирается строить новую библиотеку, о диковинных зверях, присланных в дар от заморских послов. Она слушала, кивала, изредка задавая короткий, формальный вопрос. Ее ум был занят другим. Она наблюдала за ним. Видела, как его первоначальная уверенность тает, сменяясь разочарованием и досадой. Он ждал благодарности, тепла, хоть какого-то намека на то, что его жертва и его усилия не напрасны. Он не получал ничего.

В конце концов, он замолчал, допил свой чай и смотрел на нее через стол. Его взгляд стал настойчивее, тяжелее.

– Маомао, – снова начал он, и теперь в его голосе звучала легкая упрек. – Мы не можем продолжать вот так. Ты… ты как будто не здесь. Как будто твое тело здесь, а душа где-то далеко.

«Потому что это так и есть», – промелькнуло у нее в голове, но вслух она сказала:

– Прошу прощения, если веду себя неподобающе. Я… я стараюсь освоиться.

Он отодвинул пустую чашку и медленно поднялся. Он обошел стол и остановился рядом с ней. Она почувствовала его близость, запах сандала и чего-то еще, чисто мужского, что всегда исходило от него. Ее спина выпрямилась, мышцы напряглись.

– Ты не должна бояться меня, – прошептал он, опуская руку ей на плечо.

Ее кожа под тонкой тканью платья словно загорелась. Прикосновение было тяжелым, властным. Она замерла, не дыша. Оттолкнуть его? Это было бы оскорблением, неповиновением. Проявить ответные чувства? Ее душа восставала против этого.

– Я не боюсь, – тихо сказала она, глядя прямо перед собой.

– Тогда расслабься, – его голос прозвучал прямо у ее уха. Он наклонился ниже, его другая рука обняла ее за талию.

Маомао закрыла глаза. Внутри нее все кричало. Ее разум отделился от тела и парил под потолком, наблюдая за сценой со стороны: император, обнимающий свою новую наложницу в ее роскошных покоях. А она, ее тело, оставалось неподвижным, холодным, как мраморная статуя. Она позволила ему прижать ее к себе, чувствуя, как его дыхание горячим потоком обжигает ее шею. Она не отвечала на объятия, но и не сопротивлялась. Это была ее роль. Ее долг. Цена за выживание.

Он держал ее так какое-то время, словно пытаясь своим теплом растопить лед, в который она превратилась. Но лед не таял.

Наконец он с глубоким вздохом отпустил ее.

– Хорошо, – сказал он, и в его голосе снова прозвучала досада. – Я понимаю. Тебе нужно время. Я не буду тебя торопить.

Он отошел к двери, затем обернулся.

– Приготовься. Через три дня я представлю тебя двору. Будет торжественный прием в твою честь. Ты должна выглядеть… соответствующе.

Три дня пролетели в подготовке. В Изумрудный Зал нахлынула целая армия портных, ювелиров и парикмахеров. Маомао, как манекен, покорно подчинялась всем их манипуляциям. Ее одели в роскошное платье из тяжелого шелка цвета рассветного неба, расшитое серебряными журавлями. Волосы уложили в сложную прическу, украсив нефритовыми шпильками и подвесками из жемчуга. На лицо нанесли легкий макияж, подчеркнув глаза и придав губам нежный розовый оттенок.

Глядя на свое отражение в  зеркале, она не видела себя. Она видела куклу. Идеально одетую и причесанную игрушку императора. Ее собственные голубые глаза смотрели на нее с холодным, почти чужим безразличием.

Вечером приема ее проводили в главный бальный зал дворца. Зал сиял тысячами огней. Воздух был густ от ароматов дорогих духов, цветов и еды. Золото, шелк, драгоценные камни – все сливалось в ослепительное, оглушительное великолепие.

Когда она вошла в зал под руку с Кадзуйгэцу, наступила мгновенная тишина, а затем гул сотен голосов стих, сменившись почтительным, но жадным до подробностей молчанием. Она чувствовала на себе тысячи взглядов – любопытных, оценивающих, завистливых, враждебных. Она шла, глядя прямо перед собой, ее лицо было спокойной, бесстрастной маской.

Она слышала, как Кадзуйгэцу представляет ее:

– Дворяне, чиновники! Представляю вам госпожу Маомао, которая отныне будет занимать почетное место подле меня. Ее возвращение ко двору – знак милости небес и укрепления нашей династии!

Раздались вежливые аплодисменты. Она сделала легкий, изящный поклон, как учили ее наставники. Ее движения были безупречны. Внутри же все было пусто и холодно.

Прием пошел своим чередом. Музыка, танцы, бесконечные потоки лести и формальных поздравлений. Кадзуйгэцу не отходил от нее далеко, но был вынужден общаться с чиновниками. Маомао оставалась на своем месте, отвечая на реплики короткими, учтивыми фразами. Она чувствовала, как улыбка застывает у нее на лице, становясь болезненной маской.

Именно в этот момент, просматривая толпу, ее взгляд упал на одного человека. И все ее ледяное спокойствие в одно мгновение рухнуло, сменившись волной такого белого, такого чистого горя и ненависти, что у нее перехватило дыхание.

Он стоял в группе военных, невысокий, коренастый мужчина лет сорока с лишним, с грубыми, обветренными чертами лица и маленькими, хитрыми глазами. На его униформе были знаки отличия капитана Императорской гвардии. Его звали Ганг.

Ганг. Человек, убивший Лануа.

Память обрушилась на Маомао с такой силой, что ее на мгновение зашатало. Она увидела не этот сияющий зал, а грязное, темное место.

Маомао до сих пор помнила хрип, с которым Лануа пыталась вдохнуть, помнила, как теплая кровь залила ее руки, помнила пустые, угасающие глаза маленькой девочки. Он убил ее, за то, что она была "слишком любопытной". Со словами "Слабость - нужно искоренять". Дл него это был всего лишь эпизод. Для Маомао – смерть всего света.

И теперь этот человек стоял здесь, в самом сердце империи, в сияющем мундире. Он не просто избежал наказания. Он преуспел.

Маомао почувствовала, как ее тошнит. Она сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла ей вернуть самообладание. Она не может выдать себя. Не здесь. Не сейчас. Она медленно, очень медленно выдохнула, заставляя маску безразличия снова опуститься на ее лицо. Но внутри все горело. Пламя мести, тлеющее все эти годы, вспых.

Сияние зала, казалось, пульсировало в такт бешено колотившемуся сердцу Маомао. Золото, шелк, смех, музыка – все это слилось в оглушительный, отвратительный гул. Единственной реальностью в этом калейдоскопе фальши стал он. Ганг.

Она стояла, застывшая, как изваяние, в своих роскошных одеждах, но внутри нее бушевал ураган. Все звуки отдалились, краски померкли. Перед ее мысленным взором пронеслись картины того вечера. Не просто воспоминания, а живые, дышащие ужасом образы, выжженные в ее памяти кислотой горя.

И вот он здесь. Всего в нескольких десятках шагов. Живой, здоровый, процветающий. В императорском дворце. Капитан гвардии. Ее пальцы снова сжались в кулаки, и на этот раз боль от впившихся ногтей была желанным якорем, удерживавшим ее в настоящем. Она не может позволить себе потерять контроль. Не здесь. Не сейчас.

Она медленно, очень медленно перевела дыхание, заставляя легкие работать ровно. Она снова надела маску. Маску красивой, немного застенчивой, новой фаворитки, ослепленной блеском двора. Она даже смогла сделать легкий, беззаботный жест рукой, будто поправляя уже идеально лежащую прядь волос.

Вот в этот момент их взгляды встретились.

Ганг смотрел на нее. Сначала просто с любопытством, как и все остальные. Потом его взгляд стал внимательнее. Он всматривался. Что-то в ней, должно быть, показалось ему знакомым. Возможно, форма глаз, овал лица. Возможно, просто игра света. Но узнал ли он в этой роскошно одетой даме ту самую грязную девчонку, сидевшую в луже крови на деревенской улице? Нет. Это было невозможно. Та была никем. А эта… эта была подругой императора.

На его лице расплылась улыбка. Широкая, демонстративная, полная показного радушия. Но она не добралась до его глаз. Они остались маленькими, холодными, оценивающими. Он что-то сказал своим сослуживцам, те закивали, и он направился через зал прямо к ней.

Каждый его шаг отдавался в висках Маомао глухим стуком. Она стояла на месте, чувствуя, как ее спина становится абсолютно прямой, почти одеревеневшей. Она не отводила взгляда. Она смотрела на приближающегося демона из своего прошлого, и на ее лице тоже расцветала улыбка. Тонкая, вежливая, подобранная с ювелирной точностью. Улыбка, за которой можно было спрятать все что угодно.

Ганг подошел и склонился в почтительном, но не раболепном поклоне. Капитан гвардии имел на это право.

– Госпожа Маомао, – его голос был глубже, чем в ее воспоминаниях, и начисто лишен той пьяной хрипоты. Он звучал уверенно, даже подобострастно. – Позвольте представиться. Капитан Ганг, командир третьего отряда Императорской гвардии. Для меня великая честь приветствовать вас при дворе.

Маомао слегка склонила голову, ее улыбка стала чуть шире, но глаза оставались непроницаемыми, как отполированный нефрит.

– Капитан Ганг. Очень приятно. Его Величество часто упоминает о вашей… преданности.

Она сделала легкое ударение на последнем слове, наблюдая за его реакцией. Ничего. Лишь довольная гримаса.

– Вы слишком добры, госпожа. Я всего лишь исполняю свой долг. Служу Империи и нашему просвещенному Императору. – Он бросил почтительный взгляд в сторону Кадзуйгэцу, который в этот момент разговаривал с группой чиновников на другом конце зала. – Ваше возвращение ко двору – поистине радостное событие. Дворец, позвольте заметить, только выиграл от вашего присутствия.

Его слова были гладкими, отполированными, как галька. Он явно умел вести себя в высшем обществе. Эта мысль вызывала у Маомао новую волну ненависти. Этот человек, этот убийца, не только избежал правосудия, но и научился играть по правилам того мира, в который он втерся.

– Вы льстите мне, капитан, – ответила она, и ее голос прозвучал ровно и мелодично. Внутри же все кричало. «Ты убил ее. Ты стоял и смотрел, как она умирает. Ты вытер меч и ушел». – Я всего лишь скромная женщина, которой посчастливилось заслужить благосклонность Его Величества.

– Скромность – украшение истинной добродетели, – парировал Ганг, и его улыбка стала еще шире. Она была оскалом. – Если позволите заметить, вы выглядите… удивительно знакомой. Не встречались ли мы раньше? Возможно, до вашего… исчезновения?

Вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Его маленькие глазки впились в нее, пытаясь пробить брешь в ее спокойствии. Он проверял. Чувствовал ли он что-то? Или это была обычная светская болтовня?

Маомао заставила себя рассмеяться. Легкий, серебристый, совершенно естественный смех.

– О, капитан, я уверена, что нет. Моя прежняя жизнь была настолько уединенной и скучной, что я просто не могла иметь чести встречаться с кем-то из вашего круга. Должно быть, вы меня с кем-то перепутали.

Она посмотрела ему прямо в глаза, и ее взгляд был чистым, открытым, лишенным тени лжи. Она была актрисой, играющей роль своей жизни. И это была ее лучшая игра.

Ганг на мгновение задержал взгляд на ее лице, затем развел руками в показном жесте.

Должно быть, вы правы, госпожа. Просто игра света и ваша ослепительная красота, должно быть, вскружили мне голову. – Он сделал паузу, его взгляд скользнул по ее платью, волосам, украшениям. В его глазах читалось не только любопытство, но и привычная для него оценка – как охотник оценивает дичь. – Вы, если не секрет, откуда родом? Слухи ходят самые разные, но, как известно, слухам верить нельзя.

Это была очередная попытка прощупать почву. Узнать больше о той, кто появилась из ниоткуда и заняла такое высокое положение.

– Моя история довольно скучна, капитан, – ответила Маомао, делая вид, что смущена. Она опустила глаза, играя роль скромницы. – После того, как мою жизнь попытались прервать злодеи, о которых упоминал Его Величество, я долгое время скрывалась вдали от двора, под защитой верных людей. В маленькой, ничем не примечательной деревушке на севере. Вы вряд ли слышали о таких местах.

Она снова посмотрела на него, когда произносила последнюю фразу. Она видела, как в его глазах что-то шевельнулось. «Деревушка». Это слово, брошенное так невзначай, должно было задеть какую-то струну. Он много ездил по провинциям, «наводя порядок». Бывал ли он в той самой деревне? Помнил ли он вообще тот вечер? Для него это был всего лишь один из многих эпизодов.

– Деревни… – протянул он, и его улыбка на мгновение стала жесткой. – Да, бывал я в таких местах. Полные грубого, неотёсанного люда. Не самое безопасное место для такой утонченной особы, как вы.

– О, я научилась быть осторожной, – мягко сказала Маомао. Ее голос был шелковым, но взгляд стал чуть острее. – И научилась распознавать людей. Есть те, кто кажется грубым, но имеет золотое сердце. А есть те, кто носит маску благородства, но внутри… пустота и жестокость.

Они стояли, улыбаясь друг другу. Два актера на сцене, заученно произносящие свои роли. Но под текстом шел другой, настоящий диалог. Диалог палача и его уцелевшей жертвы, не узнавших друг друга в новых масках.

– Мудрые слова, госпожа, – наконец сказал Ганг, и его голос потерял часть своей напускной легкости. – Очень мудрые. Надеюсь, ваша осторожность никогда вас не подведет. Двор – место хоть и прекрасное, но порой… коварное.

– Благодарю вас за предостережение, капитан, – кивнула Маомао. – Я буду иметь это в виду. И я уверена, что под защитой Его Величества мне нечего бояться. Ведь он окружает себя только самыми верными и… добродетельными людьми. Не так ли?

Она снова посмотрела на него с той же невинной улыбкой, но теперь в ее глазах читался легкий, почти неуловимый вызов. Она знала, что он не добродетелен. И он знал, что она что-то знает. Что-то, чего он не мог понять.

Ганг замер. Его улыбка наконец дрогнула. Уголки губ опустились, глаза сузились. Он смотрел на эту молодую, хрупкую с виду женщину, и впервые за весь вечер почувствовал необъяснимый холодок у себя за спиной. В ее словах была какая-то двусмысленность, какая-то скрытая угроза, которую он не мог расшифровать.

– Без сомнения, госпожа, – ответил он, и его голос снова стал официальным, отстраненным. – Его Величество – мудрейший из правителей. – Он сделал шаг назад, явно желая закончить этот странный, напряженный разговор. – Мне не хотелось бы отнимать у вас столь много внимания - он удалился.

Я ненавижу тебя - очень тихо произнесла девушка, смотря ему в след...

От автора"

Всем спасибо за прочтение! Всех люблю ❤️