Тень Прошлого. Лучь Надежды. Монолог Фармацевта

...Я ненавижу тебя...

Эти три слова, произнесенные беззвучным шепотом, были настолько тихими, что их не уловил бы даже самый чуткий слух. Они не были предназначены для чужих ушей. Они были клятвой. Выдохом души, из которой наконец сорвалась та ядовитая пробка, что годами отравляла ее изнутри. Губы Маомао едва дрогнули, ее лицо сохраняло то же учтивое, слегка отстраненное выражение, с которым она провожала взглядом удаляющуюся спину капитана. Но в ее зеленых глазах, обычно таких ясных и спокойных, бушевала буря. Это был не просто гнев. Это было всепоглощающее, холодное пламя ненависти, выкованное в горниле потери и беспомощности.

Она смотрела, как его коренастая фигура растворяется в толпе придворных, как он снова принимается хлопать по плечу какого-то чиновника, его громкий, фальшивый смех долетал до нее обрывками. И каждый звук этого смеха был похож на удар хлыста по ее душе. Он жил. Дышал. Преуспевал. А Лануа... Лануа была лишь горсткой пепла и горьким воспоминанием.

Внутри нее все кричало. Кричало о мести. О справедливости. Но ее разум, холодный и аналитический, уже начинал обдумывать возможные ходы. Она не могла позволить себе слепую ярость. Это погубило бы ее и не принесло бы Лануа ничего, кроме мимолетного удовлетворения. Нет. Ей нужно было нечто большее. Она хотела, чтобы он почувствовал то же, что чувствовала она все эти годы. Ту пустоту. Ту боль. Ту беспомощность. Она хотела разбить его жизнь так же хладнокровно и небрежно, как он разбил жизнь Лануа.

Она стояла, все еще улыбаясь, как и подобает фаворитке на своем первом приеме, но внутри все дрожало от выплеснувшегося адреналина и давней, непрожитой боли. Вид его спины, уверенной и самодовольной, в парадном мундире, вызывал у нее приступ тошноты. Она сжала веер в руке так, что тонкие деревянные пластинки затрещали под напряжением.

Оставшийся час приема прошел в тумане. Она механически отвечала на реплики, кивала, улыбалась. Ее мысли были далеко. Они метались между прошлым – темной улицей, кровью Лануа, – и будущим, в котором она мысленно выстраивала планы мести. Ганг должен был заплатить. Не просто смертью. Он должен был почувствовать то же, что чувствовала она все эти годы. Ту же боль, то же унижение, ту же потерю.

Ее взгляд случайно наткнулся на Кадзуйгэцу. Он стоял в центре группы сановников, его лицо было оживленным, щеки порозовели от вина. Он выглядел довольным. Довольным собой, приемом, ею. Он поймал ее взгляд и улыбнулся – теплой, почти неимператорской улыбкой, полной ожидания. И в этот момент Маомао поняла. Поняла с ледяной, беспощадной ясностью.

Маомао. Она стояла посреди комнаты, чувствуя себя дичью, загнанной в угол.

– Хватит этого «Ваше Величество», – он с досадой махнул рукой и подошел к ней. – Когда мы одни… зови меня просто по имени.

Он был так близко. Она видела каждую пору на его коже, капельку пота на виске. Его дыхание обжигало ее лицо.

– Кадзуйгэцу, – прошептала она, заставляя себя произнести его имя. Оно обожгло ей губы, как яд.

Услышав свое имя, он улыбнулся – медленной, довольной улыбкой. Он поднял руку и коснулся ее щеки. Его пальцы были шершавыми, от меча и верховой езды.

– Вот так лучше, – прошептал он. – Ты так прекрасна сегодня, Маомао. Как рассвет. Я не мог дождаться момента, когда мы останемся одни.

Его голос был низким, хриплым от желания. Он наклонился, и его губы коснулись ее губ.

Маомао застыла. Его поцелуй был властным, требовательным. Он пах вином и чем-то еще, сугубо им. Она не отвечала, но и не отстранялась. Ее тело было деревянным. Внутри нее кричало все существо. Она чувствовала, как ее маска трещит по швам.

Он, казалось, не замечал ее оцепенения. Его поцелуи стали более настойчивыми. Он целовал ее губы, щеки, веки. Его губы скользнули к ее шее, и она почувствовала, как по телу пробежала дрожь – не от удовольствия, а от животного страха и отвращения.

– Ты дрожишь, – прошептал он ей в ухо, приняв это за волнение. – Не бойся. Я буду нежен.

Нежен. Слово прозвучало как насмешка. Он был императором. Он брал то, что хотел. И сейчас он хотел ее.

Именно в этот момент, когда его губы снова нашли ее губы, а руки обхватили ее талию, Маомао привела свой план в действие. Она мягко, как бы в порыве страсти, обвила его шею руками, прижавшись к нему. Запах лаванды и валерианы с ее запястья должен был быть сейчас особенно сильным, прямо у его лица.

– Кадзуйгэцу… – снова прошептала она, и на этот раз вложила в свой голос всю силу притворства, какую только могла. – Я… я так долго ждала этого момента.

Он замер, удивленный внезапной переменой в ее поведении. Его пьяный мозг с трудом обрабатывал информацию. Он видел, что она наконец отвечает ему? Или это была игра? Но желание и опьянение были сильнее подозрений.

– Маомао… – его голос сорвался. Он снова поцеловал ее, глубже, и его руки начали исследовать ее тело через тонкую ткань платья.

Маомао терпела. Она прижималась к нему, позволяя ароматным парам делать свою работу. Она целовала его в ответ, ее поцелуи были очень даже неплохие, но робкими, что, казалось, лишь распаляло его больше. Не зря же ее учили ее сестрицы. Он снова принялся осыпать поцелуями ее шею, спускаясь к ключице. Его дыхание становилось все более тяжелым, но теперь в нем появилась странная замедленность.

– Ты… ты пахнешь так… странно… – пробормотал он, его слова стали заплетаться сильнее, чем от одного вина.

– Это лаванда, мой господин, – прошептала она ему в ухо, продолжая держать запястье близко к его лицу. – Она успокаивает. Позволь мне… позаботиться о тебе.

Он что-то пробормотал в ответ, но слова уже теряли смысл. Его тело стало тяжелее, опираясь на нее. Сила покидала его конечности. Он попытался снова поцеловать ее, но его губы лишь беспомощно скользнули по ее щеке.

– Я… так устал… – выдохнул он, и его веки сомкнулись.

Он рухнул на нее всем своим весом. Маомао едва удержалась на ногах, но ей удалось медленно, осторожно опустить его на ближайшие мягкие циновки. Он захрапел почти мгновенно, погрузившись в глубокий, неестественный сон.

Он рухнул на нее всем своим весом. Маомао едва удержалась на ногах, но ей удалось медленно, осторожно опустить его на ближайшие мягкие циновки. Он захрапел почти мгновенно, погрузившись в глубокий, неестественный сон.

Она стояла над ним, дрожа как осиновый лист. Ее губы горели, шея была влажной от его поцелуев. Отвращение подкатило к горлу комом. Она сглотнула, заставляя себя дышать ровно. Первая часть плана сработала.

Но теперь началась вторая, не менее опасная.

Она быстро осмотрелась. Ей нужно было создать иллюзию того, что между ними произошло больше, чем было на самом деле. Она сорвала с себя шпильки, растрепав идеальную прическу. Разорвала тонкий шов на плече платья – достаточно, чтобы это выглядело как след страсти. Затем, сжав зубами отвращение, она разорвала и его нижнюю рубаху в нескольких местах, смяла ее. Она сбросила с себя верхнюю одежду, оставшись лишь в нижнем платье, и прилегла рядом с ним на циновки, натянув на них часть его сброшенного халата.

Она лежала рядом с ним, прислушиваясь к его ровному, тяжелому дыханию. Запах лаванды все еще витал в воздухе. Она смотрела в темный потолок, и по ее щекам текли слезы. Тихие, беззвучные слезы стыда, унижения и ярости. Она ненавидела его в этот момент. Ненавидела за то, что он заставил ее на это пойти. Ненавидела себя за эту ложь. Ненавидела Ганга, из-за которого вся эта порочная цепь событий стала необходимой.

Но больше всего она ненавидела бессилие. И именно эта ненависть дала ей силы довести начатое до конца.

Она не спала всю ночь. Лежала рядом с ним, чувствуя жар его тела, слушая его храп. Ее ум был чистым и холодным, как лезвие. Она репетировала в голове каждое слово, каждую интонацию для утреннего разговора.

Когда первые лучи солнца пробились сквозь ставни, Кадзуйгэцу застонал. Он повернулся на бок, схватившись за голову.

– Голова… – простонал он. – Что… что было в том вине?..

Кадзуйгэцу? – ее голос был тихим, хриплым от усталости. – Ты проснулся?

Он медленно открыл глаза, щурясь от света. Его взгляд был мутным, полным боли и непонимания. Он огляделся, увидел ее, лежащую рядом, увидел состояние их одежд, смятую циновку.

– Маомао?.. – он сел, потирая виски. – Что… что произошло? Я почти ничего не помню… после того, как мы вошли сюда…

Она опустила глаза, изображая смущение. Играя роль невинной, слегка растерянной девушки, пережившей свою первую ночь с мужчиной.

– Ты… ты был очень настойчив, – прошептала она, заставляя свой голос дрогнуть. – И… пьян. Ты сказал, что больше не хочешь ждать.

Он смотрел на нее, и в его глазах боролись несколько эмоций. Сначала – удовлетворение. Глубокое, мужское удовлетворение от того, что он наконец-то обладал ею. Затем – досада. Досада от того, что он не помнил этого момента. И, наконец, легкая тень вины.

– Я… я был с тобой груб? – спросил он, и его голос был охрипшим.

– Нет! – поспешно сказала она, поднимая на него глаза. Она даже позволила себе легкий румянец. – Нет, просто… страстен. Ты много говорил… потом уснул. Я… я не решалась уйти.

Она отвела взгляд, играя со складкой своего платья. Ее сердце бешено колотилось. Поверит ли он? Пьянство было ее лучшим союзником. Провалы в памяти после таких возлияний были обычным делом.

Кадзуйгэцу молчал, изучая ее. Его взгляд, все еще мутный от похмелья и остатков снотворного, скользил по ее растрепанным волосам, разорванному платью на плече, по тому, как она стыдливо отводила глаза. В его голове, должно быть, складывалась картина, которую она так старательно нарисовала: пьяный император, уступивший своей страсти, и неопытная фаворитка, покорно принявшая его ласки.

Внутри Маомао все сжалось в тугой, болезненный комок. Каждая секунда этого молчания казалась вечностью. Она чувствовала на себе тяжесть его взгляда, словно физическое прикосновение. Ее собственная ложь давила на нее изнутри, вызывая приступ тошноты. Она заставляла себя дышать ровно, изображая смущение и легкую растерянность.

Наконец, он тяжело вздохнул. Звук был хриплым, усталым.

– Прости меня, Маомао, – произнес он, и его голос был тише обычного, лишенным императорской твердости. – Я… я не хотел пугать тебя. И не хотел, чтобы все произошло вот так… в пьяном угаре.

Он провел рукой по лицу, и в этом жесте была неподдельная усталость и досада. Досада на себя, на свое слабоволие, на то, что пропустил момент, который, как он думал, должен был быть особенным.

Маомао подняла на него глаза, стараясь наполнить их искренностью, которой не было в ее душе.

– Тебе не за что извиняться, Кадзуйгэцу. Ты… был добр ко мне. – Она произнесла это с такой нежностью, на какую только была способна, заставляя каждый звук звучать правдоподобно.

Он смотрел на нее, и его взгляд смягчился. Удовлетворение от обладания, пусть и не до конца осознанного, взяло верх над досадой. Он видел перед собой не сопротивлявшуюся пленницу, а женщину, принявшую его. Возможно, не с восторгом, но с покорностью. И для его эго, уязвленного ее прежней холодностью, и этого было достаточно.

Ты уверена, что все в порядке? – снова спросил он, и в его голосе прозвучали искренние, хотя и запоздалые, ноты заботы.

Маомао кивнула, прикрыв глаза на мгновение, будто стесняясь его прикосновения.

– Да. Все в порядке.

Он наклонился и мягко, почти отечески, поцеловал ее в лоб. Его губы были сухими и теплыми. Этот поцелуй был печатью. Подтверждением произошедшего. Знаком того, что отныне она принадлежит ему не только по статусу, но и физически.

– Мне нужно идти, – сказал он, с трудом поднимаясь на ноги. Он все еще был слаб, ноги его подкашивались. – Утренний доклад ждать не будет. Отдохни. Я навещу тебя позже.

Он еще раз окинул ее взглядом – взглядом хозяина, удовлетворенного своей собственностью, – и, пошатываясь, направился к двери.

Как только дверь закрылась за ним, Маомао выдохнула. Воздух вырвался из ее легких с таким силой, словно она только что всплыла с огромной глубины. Ее тело, до этого скованное напряжением, вдруг обмякло. Она сидела на смятых циновках, дрожа крупной, предательской дрожью.

Она подняла руки и посмотрела на них. Они тряслись. Адреналин, подпитывавший ее всю ночь, отступал, оставляя после себя пустоту и леденящую усталость. Она провела пальцами по своим губам. Они все еще помнили грубоватую текстуру его поцелуев. По шее, где его губы оставили не только память, но и видимый след. Она встала и подошла к большому полированному  зеркалу в углу комнаты.

В отражении на нее смотрела незнакомая женщина. Растрепанные волосы, сбившиеся в беспорядок после ночи, проведенной в неподвижности. Глаза, подернутые дымкой усталости и чего-то еще – стыда? Отчаяния? А на боковой стороне шеи, чуть ниже линии волос, ясно проступал багровый след. «Засос». Метка. Клеймо. Физическое доказательство того, что произошло. Или того, что, как все думали, произошло.

Она с силой провела пальцами по этому месту, словно пытаясь стереть его, содрать с кожи. Но след оставался, болезненный и яркий.

Она быстро, почти торопливо, надела свое разорванное платье, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Ей нужно было уйти. Уйти отсюда, из этой комнаты, пропитанной его запахом, его присутствием, ее собственной ложью.

Она вышла в коридор. Утро уже вступило в свои права, и дворец просыпался. Слуги спешили по своим делам, сметая пыль, разнося воду. При ее появлении они замирали, опуская головы в почтительных поклонах. Но она чувствовала их взгляды. Взгляды, полные любопытства и… оценки. Они знали, где она провела ночь. Слухи во дворце распространялись быстрее чумы.

Дорога до Изумрудного Зала показалась ей бесконечно долгой. Каждый шаг давался с трудом. Она чувствовала себя обнаженной, несмотря на одежду. Каждый взгляд, брошенный на нее, казался ей уколом.

Наконец она добралась до своих покоев. Дверь открыла Сяофэн. Ее лицо, обычно бесстрастное, выражало нескрываемое любопытство.

– Госпожа! Вы вернулись! – воскликнула она, и ее глаза тут же принялись жадно сканировать Маомао с ног до головы. – Мы уже начали волноваться. Его Величество…

Она не договорила, но ее взгляд уперся в шею Маомао. Глаза служанки расширились на долю секунды, а затем ее лицо снова стало гладким и учтивым, но в нем появилось новое выражение – некое понимание, смешанное с подобострастным одобрением.

– Я провела ночь с Императором, – ровным, лишенным эмоций голосом сказала Маомао, переступая порог. Ей хотелось проскочить в свою спальню, но она знала, что должна выдержать этот первый допрос.

В комнате находились еще две служанки, Мэйлин и Сяохуа. Услышав ее слова, они тут же прекратили свою работу и устремили на нее взгляды. Воздух в покоях сгустился, стал липким от невысказанных мыслей.

– О, госпожа! – всплеснула руками Мэйлин, девушка с круглым, всегда улыбающимся лицом, которая сейчас пыталась изобразить восторг. – Какая честь! Поздравляю вас! Его Величество оказал вам такое высокое доверие!

Но ее глаза, быстрые и пронзительные, как у мыши, выдали ее. В них не было искренней радости. Был расчет, любопытство и… легкая насмешка.

Сяофэн подошла ближе, ее взгляд прилип к багровому пятну на шее Маомао.

– Да, это великая милость Небес, – произнесла она, и ее голос прозвучал почти искренне, если бы не легкая, едва уловимая фальшь в интонации. – Теперь ваше положение при дворе окончательно упрочено, госпожа.

Маомао стояла, терпеливо выслушивая эти поздравительные речи, от которых у нее закипала кровь. Каждое слово было бусиной в ожерелье лицемерия. Они не радовались за нее. Они констатировали факт. Факт того, что она стала использованной вещью в покоях императора. И теперь ее статус из потенциального стал реальным.

– Госпожа, позвольте, – Сяофэн сделала шаг вперед, и ее пальцы, быстрые и цепкие, коснулись ворота платья Маомао рядом с тем самым следом. – Нужно сменить одежду. И… возможно, подобрать что-то с высоким воротником на сегодня.

В ее прикосновении, в этом «возможно» сквозила такая наглая, такая обнаженная осведомленность, что Маомао едва сдержала порыв оттолкнуть ее руку. Служанка не просто констатировала факт. Она наслаждалась им. Наслаждалась тем, что видит эту метку, это доказательство «милости» императора, нанесенное на кожу той, кого она, вероятно, считала недостойной.

– Да, – коротко кивнула Маомао, отступая на шаг, чтобы разорвать этот унизительный контакт. – Приготовьте мне ванну. И оставьте меня одну.

Конечно, госпожа, – почтительно склонила голову Сяофэн, но уголки ее губ дрогнули в едва заметной улыбке. – Сейчас все будет готово.

Служанки удалились, и Маомао наконец осталась одна в центре своей гостиной. Она слышала, как за дверью их приглушенные голоса тут же слились в оживленный шепот. Она не разбирала слов, но тон был ей понятен – смесь злорадства, зависти и сплетен.

Вскоре ванна была готова. Большой деревянная купель, наполненная горячей водой с лепестками роз и ароматными маслами. Воздух в ванной комнате наполнился паром и тяжелым, сладковатым запахом.

– Вам помочь, госпожа? – предложила Сяофэн, стоя в дверях.

– Нет. Я сама. И я не желаю, чтобы меня беспокоили, – сказала Маомао, и в ее голосе впервые зазвучала сталь, заставившая служанку невольно выпрямиться.

— Как прикажете.

Дверь закрылась. Маомао заперла ее на замок изнутри. Только теперь она позволила себе расслабиться. Она медленно, почти механически, сняла с себя разорванное платье, затем нижние одежды. Ткань, пахнущая им, лавандой и ее собственным страхом, упала на пол бесформенной кучей.

Она подошла к зеркалу, висевшему над умывальником. Теперь она была полностью обнажена. И теперь она могла рассмотреть все.

Ее тело было худощавым, но не костлявым. Годы скитаний и тяжелой работы сделали его жилистым и выносливым. Грудь была небольшой, аккуратной, не пышные «дыхания», воспетые поэтами, но и не мальчишеская плоть. Бедра были узкими, но с плавными изгибами. Талия – тонкой, как стебелек. Это было тело работницы, а не придворной дамы, привыкшей к пиршествам и лени.

И затем ее взгляд упал на правую руку. На предплечье и ладонь. Кожа там была покрыта старыми, поблекшими, но все еще заметными шрамами и следами от ожогов. Некоторые участки были более грубыми, обесцвеченными. Это были следы ее экспериментов –  попыток создать новое лекарство, случайных ожогов от едких составов, порезов от стекла. Она всегда не особо стремилась скрывать их. Они были частью ее, частью ее ремесла. Но сейчас, в этом роскошном будуаре, глядя на свое тело глазами тех служанок, она впервые почувствовала к ним острое, жгучее чувство стыда.

У императора совсем нету вкуса, раз он на нее позарился». Она почти физически услышала этот шепот за дверью. Они, с их гладкой, ухоженной кожей, с их пышными, подготовленными для утех телами, презирали ее. Презирали ее худобу, ее шрамы, ее непохожесть на них.

А этот след на шее… Он казался ей сейчас самым уродливым пятном на ее теле. Хуже, чем все шрамы вместе взятые. Он был не следствием ее труда, ее знаний. Он был знаком собственности. Клеймом, которое поставил на нее тот, кто имел власть.

Она резко отвернулась от зеркала и шагнула в купель. Горячая вода обожгла ее кожу, но она не останавливалась. Она погрузилась в нее с головой, стараясь смыть с себя все. Запах Кадзуйгэцу. Прикосновение его рук. Память о его поцелуях. Чувство собственной грязи и использованности.

Она сидела на дне ванны, задержав дыхание, пока легкие не начали гореть. Вода была густой от ароматных масел, но ей казалось, что она все еще чувствует тот тяжелый, пьяный запах. Она всплыла, отдышалась и снова принялась тереть себя мочалкой. Она терла шею, губы, плечи, грудь – все места, которых он касался. Кожа под мочалкой краснела, начинала саднить, но ощущение загрязненности не проходило.

«Хоть и до самого главного не дошло дело… – думала она, с отчаянием глядя на свои покрасневшие руки. – Но все же…»

Да, не дошло. Но барьер был нарушен. Граница ее телесной автономии была грубо и бесповоротно пересечена. Он ласкал ее, целовал, видел ее полуобнаженной. И теперь, после этой ночи, он считал, что обладал ею полностью. И все вокруг тоже так считали. Отныне она была его. Не на словах, а на деле.

Она понимала, что рано или поздно это должно было случиться. Она была наложницей. Это была ее обязанность, цена за крышу над головой, за защиту, за шанс на месть. Но она не думала, что так скоро. Она надеялась, что у нее будет больше времени. Время привыкнуть, время подготовиться, время… смириться.

Но теперь время вышло. Иллюзия была разрушена. И следующий раз, когда он придет к ней, он уже не будет спрашивать. Он будет брать. И на этот раз ее уловка со снотворным может не сработать.

Она опустила голову на колени, и ее плечи затряслись. Но слез не было. Она выплакала их ночью, в темноте, лежа рядом с ним. Сейчас осталась только холодная, безжалостная ярость. Ярость на него, на себя, на Ганга, на этот дворец, на всю эту прогнившую систему, где женщины были разменной монетой, а убийцы ходили в героях.

Вода в ванне остыла, забрав с собой последние следы тепла и оставив лишь липкое ощущение ароматических масел на коже. Маомао вышла из купели, ее тело дрожало от напряжения и усталости. Она вытерлась грубым полотенцем, снова и снова проводя им по коже, словно пытаясь стереть невидимую грязь, которая, как ей казалось, въелась в нее навсегда.

Она надела чистое, простое нижнее платье – шелк казался ей сейчас слишком вызывающим, слишком напоминающим о роскоши, которая была лишь прикрытием для этой грязной игры. Воздух в ее покоях был неподвижным и тяжелым. Она знала, что за дверью служанки все еще перешептываются. Она почти физически чувствовала их взгляды, проникающие сквозь дерево, словно рентгеновские лучи, высвечивающие ее стыд.

Ей не хотелось никого видеть. Единственным ее желанием было забыться. Погрузиться в сон, где не было бы ни Кадзуйгэцу с его властными руками, ни Ганга с его самодовольной улыбкой, ни этих шепчущих, осуждающих служанок. Сон был единственным убежищем.

Она прошла в спальню, погасила свет и упала на постель, натянув одеяло до подбородка. Тело ныло, веки были тяжелыми, но сон не шел. Перед глазами снова и снова всплывали картины прошлой ночи. Его горячее дыхание. Грубоватые прикосновения. Давящая тяжесть его тела. И тот всепоглощающий страх, смешанный с холодной решимостью, когда она прижимала к его лицу свое пропитанное снотворным запястье.

Она ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но постель казалась ей чужой, а простыни пахли не ею, а дворцом – смесью дорогого ладана и пыли. Она сжала кулаки, чувствуя, как по щекам снова текут слезы. На этот раз тихие, беззвучные, от бессилия и гнева.

«Я ненавижу тебя, – снова подумала она, и на этот раз это относилось не только к Гангу, но и к Кадзуйгэцу, и ко всему этому миру, который заставлял ее лгать, притворяться и чувствовать себя грязной. – Я ненавижу вас всех».

**

Тем временем в своих личных покоях Кадзуйгэцу пытался сосредоточиться на государственных документах. Свитки с докладами из провинций лежали перед ним развернутые, но буквы расплывались перед глазами, не желая складываться в осмысленные слова.

Голова раскалывалась. Похмелье было сильным, но не только физическим. Его мутило от осознания собственной слабости. Он сидел, откинувшись на спинку трона, и смотрел в одну точку, пытаясь выудить из памяти хоть какие-то обрывки прошлой ночи.

Вспоминалось немногое. Помнится, как он вел Маомао по коридору. Помнится, как запах ее духов – легкий, цветочный – смешался с запахом вина. Помнится, как он говорил ей что-то… что-то страстное, наверное. Потом… потом провал. Глубокий, черный провал, из которого он вынырнул лишь утром, с тяжелой головой и смутным ощущением, что что-то важное произошло.

И затем – она. Сидящая рядом на циновках. Растрепанная. С разорванным платьем. С этим следом на шее. И ее тихий, смущенный голос: «Ты… ты был очень настойчив».

Он сжал переносицу пальцами, пытаясь выдавить из себя хоть каплю ясности. Он был доволен? Да, черт возьми, конечно, был. Он желал ее с того самого дня, как она вернулась во дворец. Холодная, отстраненная, недоступная. И вот она, наконец, была его. Фактически. Но почему же тогда в его удовлетворении была такая горькая привсе?

Потому что он ничего не помнил.

Он, император, обладатель всего, чего только можно пожелать, не мог вспомнить момент обладания женщиной, которую желал. Это было унизительно. Это делало его похожим на какого-то животное, которое просто удовлетворило свой инстинкт, не удостоив этот акт ни сознанием, ни памятью.

Он хотел помнить. Хотел помнить выражение ее глаз – были ли они полны страха? Сопротивления? Или, может быть, той самой страсти, которую он надеялся в них разжечь? Хотел помнить звук ее голоса, ее прикосновения. Он хотел обладать этим воспоминанием так же, как обладал ею самой.

И еще одно терзало его. Сомнение.

А что, если она лгала? Что, если ничего не было? Но нет, след на шее, разорванное платье, ее растерянный вид – все говорило об обратном. Но… а если он был с ней груб? Если он причинил ей боль? В пьяном угаре он мог быть не в себе. Мысль о том, что он мог напугать ее, заставить ее страдать, вызывала в нем странное, неприятное чувство – нечто среднее между виной и досадой.

Он отложил свиток в сторону. Работа не шла. Ему нужно было с кем-то поговорить. Излить душу. И был только один человек во всем дворце, кому он мог доверить такие мысли.

– Позовите ко мне Гаошуня, – приказал он дежурному евнуху.

Через несколько минут в покои вошел его верный слуга. Гаошунь был немолод, его лицо было испещрено морщинами, но глаза сохраняли ясность и проницательность. Он служил еще отцу Кадзуйгэцу и был, пожалуй, единственным человеком, который мог говорить с императором без подобострастия, но с непоколебимой преданностью.

– Ваше Величество, – склонился Гаошунь. – Вы звали меня?

– Да, Гаошунь. Садись, – Кадзуйгэцу указал на подушку напротив. Его голос звучал устало.

Гаошунь послушно опустился на колени, его лицо выражало спокойное внимание. Он видел, что император чем-то взволнован.

Кадзуйгэцу помолчал, собираясь с мыслями. Ему было неловко начинать этот разговор, но деваться было некуда.

– Гаошунь… вчера… я провел ночь с госпожой Маомао, – наконец выпалил он, глядя куда-то в сторону.

На лице Гаошуня мелькнула легкая улыбка, быстрая, как вспышка, и тут же сменившаяся привычной сдержанностью.

– Поздравляю Ваше Величество. Это… долгожданное событие. Я рад, что ваше терпение было наконец вознаграждено.

Кадзуйгэцу мрачно хмыкнул.

– Вознаграждено? Не знаю… – Он провел рукой по волосам. – Я… я почти ничего не помню, Гаошунь. Совсем. Я был пьян как сапожник. Помню, как мы вошли в покои, и… все. Потом – утро, головная боль, и она… рядом.

Он посмотрел на слугу, и в его глазах читалось неподдельное мучение.

– Я веду себя как последний деревенский мужлан! Обладаю женщиной и даже не могу вспомнить этого! Что она могла подумать? Что я за животное?

Гаошунь внимательно слушал, его взгляд был сочувственным.

– Ваше Величество, вы слишком строги к себе. Подобное случается со многими мужчинами, перебравшими вина. Это досадно, конечно, но не смертельно.

Но это же не просто какая-то женщина, Гаошунь! – воскликнул Кадзуйгэцу, его голос дрогнул от искреннего волнения. – Это Маомао! Она… она не такая, как все. Она умна, она горда… Я хотел… я не знаю, чего я хотел. Но уж точно не такого! Не этого пьяного кошмара!

Он встал и начал нервно расхаживать по комнате.

– И я не знаю, не сделал ли я ей больно. Она сказала, что все в порядке, что я был «добр» к ней. Но она могла просто бояться сказать правду! Могла лгать, чтобы не гневить меня! – Он остановился и снова посмотрел на Гаошуня. – Как мне это узнать, Гаошунь? Как мне заглянуть ей в душу и понять, что она на самом деле чувствует?

Гаошунь покачал головой, его выражение лица было мягким, почти отеческим.

– Ваше Величество, если бы госпожа Маомао чувствовала себя оскорбленной или напуганной, разве стала бы она лгать? Она – не из робкого десятка. Вы сами говорили, что она горда. Если бы вы причинили ей боль, она, я уверен, дала бы вам это понять. Может быть, не прямо, но ее поведение выдало бы ее. Она избегала бы вас, ее взгляд был бы полон неприязни.

Кадзуйгэцу задумался над этими словами. Да, Маомао не была трусливой. Она могла быть холодной, отстраненной, но не лживой. По крайней мере, он так о ней думал.

– Но она же сказала, что я был «настойчив», – возразил он, все еще терзаемый сомнениями.

– «Настойчив» – это не «жесток», Ваше Величество, – мягко сказал Гаошунь. – В пылу страсти многие мужчины бывают настойчивы. И многие женщины… прощают им это, если видят в этом проявление желания, а не злобы.

– Ты думаешь, она… простила меня? – в голосе Кадзуйгэцу прозвучала надежда.

— Я думаю, что если бы она чувствовала себя оскорбленной, вы бы уже видели это в ее глазах сегодня утром. А раз она сказала, что все в порядке, и даже позволила вам поцеловать ее в лоб… – Гаошунь развел руками. – Разве это не говорит о многом? Возможно, она просто стесняется. Для нее это был первый опыт. Она не знает, как себя вести. Ее смущение и тихий голос могут быть следствием не страха, а неопытности и смятения.

Слова слуги казались логичными. Они успокаивали его терзающуюся совесть. Да, конечно. Она просто стеснялась. Она была неопытна. И она, должно быть, поняла его пыл как проявление страсти, а не грубости.

Он снова сел, чувствуя, как камень с души понемногу сваливается.

– Ты прав, Гаошунь. Я, наверное, слишком много на себя беру. Просто… я хотел, чтобы все было по-другому. Я хотел помнить.

– Воспоминания придут, Ваше Величество, – утешил его Гаошунь. – Возможно, не все сразу. А то, что произошло… ну, что ж, это произошло. Теперь ваша связь с госпожой Маомао стала прочнее. Она приняла вас. И это главное.

– Да… главное, – повторил Кадзуйгэцу, но в его голосе все еще звучала неуверенность.

Он хотел верить Гаошуню. Хотел верить, что Маомао не боится его, что она поняла его пыл и, возможно, даже ответила на него. Мысль о том, что она могла притворяться, была для него слишком болезненной, чтобы всерьез ее рассматривать. Его эго, его желание быть для нее не только повелителем, но и желанным мужчиной, заставляло его цепляться за более удобную версию событий.

Мне следует навестить ее? – спросил он, обращаясь скорее к самому себе, чем к слуге. – Спросить, как она себя чувствует? Показать, что я забочусь?

Гаошунь немного помолчал, обдумывая ответ.

– Думаю, сегодня лучше дать ей отдохнуть, Ваше Величество. После такой ночи… женщине нужно время, чтобы прийти в себя, осмыслить произошедшее. Ваше появление может смутить ее еще больше. Проявите заботу на расстоянии. Пошлите ей что-нибудь – фрукты, сладости, новое платье. Пусть она почувствует ваше внимание, но без давления.

Кадзуйгэцу кивнул. Это был разумный совет.

– Хорошо. Распорядись, пожалуйста. Пришли ей… я не знаю, что она любит. Травы какие-нибудь для чая, может быть. Или книги по медицине. Что-то, что будет ей приятно, а не просто дорогую безделушку.

– Как скажете, Ваше Величество, – склонил голову Гаошунь. – Это мудрое решение.

Слуга удалился, оставив Кадзуйгэцу наедине со своими мыслями. Он чувствовал себя немного спокойнее. Гаошунь всегда умел найти нужные слова, чтобы успокоить его бури. Да, он даст Маомао время. А потом… потом он навестит ее. И на этот раз все будет иначе. Он будет трезв. Он будет нежен. И он запомнит каждый миг.

Он снова взял в руки свиток, и на этот раз буквы уже не расплывались. Удовлетворение от обладания, подкрепленное уверенностью Гаошуня, наконец перевесило досаду от потери памяти. Он думал о Маомао, о том, как она сейчас отдыхает в своих покоях, и на его лице появилась мягкая улыбка. Он представлял ее смущенной, но счастливой. Принявшей его.

Он не знал, что в этот самый момент та, о ком он думал с такой нежностью, лежала в своей постели, сжимая кулаки и шепча в темноту слова ненависти ко всему миру, в котором он был императором, а она – всего лишь пешкой в его игре.

*

Маомао так и не смогла заснуть по-настоящему. Ее сон был тревожным, прерывистым, полным кошмаров, в которых лица Кадзуйгэцу и Ганга сливались в одно уродливое целое. Она проснулась с тяжелой головой и еще более тяжелым сердцем.

Когда она вышла в гостиную, служанки встретили ее с преувеличенной почтительностью. Сяофэн подала ей чай с таким видом, будто подносила священный эликсир.

– Госпожа, вам принесли подарок от Его Величества, – почтительно сообщила она, указывая на небольшой ларец, стоявший на столе.

Маомао медленно подошла и открыла его. Внутри лежали несколько свертков с редкими сушеными травами, которые она давно хотела заполучить для своих исследований, и тонкая, в кожаном переплете книга – трактат о ядах далекой южной страны.

Маомао стояла перед открытым ларцом, ее пальцы скользнули по гладкому переплету книги о ядах. Ирония ситуации была настолько горькой, что она чуть не рассмеялась. Подарок от человека, который невольно стал ее тюремщиком, был идеальным – он говорил о том, что он ее хоть немного знает, видит в ней не просто украшение, а личность с интересами. И одновременно этот подарок был оплачен той унизительной ложью, в которую она была вынуждена окутать их отношения.

Она медленно закрыла ларец. Ее лицо оставалось бесстрастным, но внутри бушевала буря противоречий. Благодарность и ненависть, холодный расчет и остатки какой-то непонятной жалости к нему – все это смешалось в один клубок, который больно застрял где-то в груди.

– Поблагодарите Его Величество от моего имени, – ровным голосом сказала она Сяофэн. – Подарок очень… своевременный.

Служанка почтительно склонила голову, но в ее глазах мелькнуло что-то неуловимое – возможно, разочарование, что не последовало бурной реакции радости. Маомао игнорировала этот взгляд. Ей было не до служанок и их оценок.

Приближалось время ужина. Мысль о том, чтобы снова выйти из покоев, столкнуться с возможными взглядами придворных, была неприятна, но отказываться от трапезы было нельзя. Это вызвало бы ненужные вопросы и внимание.

Она позволила служанкам помочь ей переодеться в более простое, но все же соответствующее статусу платье, и направилась в малый обеденный зал, где обычно ужинала в одиночестве или в компании одной-двух приближенных фрейлин.

Воздух в зале был наполнен ароматами специй и жареного мяса. Стол ломился от яств – тут были и нежные паровые пирожки, и прозрачный суп с водорослями, и жареная утка в медовом соусе, и изысканные овощные гарниры. Все выглядело безупречно и аппетитно.

Как и полагалось, дежурная служанка, та самая Мэйлин с круглым лицом, приступила к  проверки еды на яды. Маомао с холодным интересом наблюдала за этим действом. Она, как никто другой, знала, что существует сотня ядов, не оставляющих следов на серебре и не влияющих на кость. Этот ритуал был не более чем театром, успокаивающим нервы, но не дающим реальной защиты. Маомао было незачем эти служанки. Ее тело не реагирует на большинство ядов. Она бы могла и не проверять, но приказ императора был неизменен.

Мэйлин тщательно проверила еду, все перепробовав и, удовлетворенно кивнув, объявила:

– Все чисто, госпожа. Можно приступать.

Маомао кивнула и взяла свои личные палочки. Она чувствовала слабость и пустоту после бессонной ночи и пережитых волнений. Ей нужно было подкрепиться. Ее взгляд упал на небольшую пиалу с лапшой в темном, ароматном бульоне. Лапша казалась гречневой, но это было обычным явлением, и повара, зная ее происхождение с севера, где гречиха была распространена, могли посчитать это блюдо уместным.

Она не придала этому значения. С детства она избегала гречихи, но не из-за каприза. Ее тело отказывалось ее принимать. Это была не аллергия в привычном понимании, а нечто более глубокое и опасное – непереносимость, вызывавшая мгновенную и сильную реакцию. В детстве, после нескольких ужасных приступов, старый лекарь, у которого она училась, строго-настрого запретил ей даже прикасаться к ней.

Она поднесла палочки ко рту и съела один небольшой комочек лапши.

Сначала ничего. Затем, через несколько секунд, она почувствовала странное, едва уловимое першение в горле. Как будто крошечная невидимая рука легонько сжала ее глотку.

«Неужели?..» – мелькнула у нее мысль, но она отогнала ее. Не может быть. Повара не могли быть настолько неосведомлены. Или могли? Она была новой фигурой при дворе. Ее привычки и запреты еще не были у всех на слуху.

Но першение усиливалось. Оно превращалось в ощущение кома, который застревал в горле и не желал проходить. Она сделала глоток воды, надеясь протолкнуть его, но стало только хуже. Стенки горла начали отекать, сжиматься с неумолимой силой.

Паника, холодная и стремительная, как удар кинжала, пронзила ее. Это была не просто неприятность. Это была угроза жизни.

Она попыталась сделать вдох, но воздух с трудом проходил через сузившуюся щель. Ее глаза широко раскрылись от ужаса. Она схватилась за горло одной рукой, а другой уперлась в стол, пытаясь встать.

– Госпожа? – Мэйлин, заметившая ее странное поведение, нахмурилась. – Что с вами? Вам плохо?

Маомао не могла ответить. Она могла только издавать хриплые, сиплые звуки. Ее лицо начало краснеть от недостатка кислорода. Она покачала головой, пытаясь указать на горло, на стол.

В зале поднялась паника. Другие служанки, поняв, что происходит что-то ужасное, засуетились.

– Госпожа! Что случилось?

– Воды! Принесите воды!

– Лекаря! Срочно лекаря!

Маомао, теряя силы, сползла со стула на пол. Паркетный пол был холодным, и это ощущение пронзило ее сквозь ткань платья. Кислородное голодание вызывало головокружение. Пятна поплыли перед глазами. Она из последних сил пыталась донести до них мысль.

– Р… рвота… – просипела она, едва разжимая сжатое горло. Ее голос был ужасающе хриплым, чужим. – Вызвать… рвоту…

Сяофэн, более сообразительная, чем другие, поняла ее сразу.

– Средство для очищения! – крикнула она одной из младших служанок. – В уборной, в синем флаконе! Быстро!

Девочка бросилась выполнять приказ. Маомао лежала на полу, ее тело сотрясали судорожные попытки вдохнуть. Каждый вдох давался с нечеловеческим усилием, со свистом и хрипом. Она чувствовала, как сознание начинает уплывать. Страх смерти, настоящий, физический, накатил на нее. Умереть вот так, глупо, от тарелки лапши, даже не успев ничего сделать… Мысль была невыносимой.

Служанка примчалась с небольшим синим флакончиком. Сяофэн, ее руки дрожали, но движения были точными, выхватила его, откупорила и поднесла к губам Маомао.

– Пейте, госпожа, пожалуйста, пейте!

Маомао, почти без сознания, сделала несколько глотков. Горьковатая, отвратительная на вкус жидкость обожгла ее рот и горло. Почти мгновенно ее тело содрогнулось в спазме. Ее вырвало. Сначала той самой лапшой, затем желудочным соком. Процесс был мучительным, унизительным, но с каждой секундой, с каждым спазмом, железная хватка в ее горле понемногу ослабевала.

Воздух, сладкий, желанный воздух, наконец хлынул в ее легкие. Она сделала несколько глубоких, хриплых вдохов, лежа в луже собственной блевотины. Физическое облегчение было огромным, но тело было полностью истощено пережитым шоком, удушьем и рвотой. Она чувствовала себя разбитой, опустошенной, абсолютно беспомощной.

Она попыталась приподняться на локте, но мир поплыл перед глазами. Последнее, что она увидела, – это перекошенные от страха лица служанок, склонившиеся над ней, и затем тьма поглотила ее.

В зале воцарилась настоящая истерика.

– Она без сознания! – закричала Мэйлин, тряся Маомао за плечо. – Госпожа! Очнитесь!

– Не тряси ее, дура! – резко одернула ее Сяофэн, отталкивая. Ее собственное лицо было бледным как полотно, но в глазах горел огонь решимости. – Ты! – она указала на одну из служанок. – Беги к придворному лекарю! Немедленно! Говори, что госпоже Маомао стало плохо, подозрение на отравление! А ты, – она повернулась к другой, – ко мне в сундук, в резной ларец, принеси мои успокоительные капли! Быстро!

Она была единственной, кто сохранял подобие самообладания. Пока другие метались или плакали, Сяофэн опустилась на колени рядом с бесчувственной Маомао и осторожно проверила ее пульс. Он был слабым, нитевидным, но был. Она расстегнула воротник ее платья, чтобы облегчить дыхание.

– А ты, – сказала она третьей служанке, самой молодой и испуганной, – беги к Его Величества. Передай, что госпоже Маомао стало плохо. Скажи, что… что ее отравили. Так будет быстрее, придут на помощь.

Лекарь покачал головой.

– Признаков известных мне ядов я не вижу, Ваше Величество. Судя по рассказам служанок… это больше похоже на сильнейший приступ удушья, вызванный чем-то, что она съела.

– Что она съела? – Кадзуйгэцу повернулся к служанкам, и его взгляд был подобен удару кнута.

Все начали говорить разом, указывая на ту самую пиалу с лапшой. Кадзуйгэцу подошел к столу и грубо отшвырнул палочкой остатки блюда.

– Что это? Гречневая лапша? – Он повернулся к лекарю. – В ней есть яд?

– Нет, Ваше Величество, – покачал головой Ли. – Гречиха сама по себе безвредна. Но… – он помедлил, – у некоторых людей бывает редкая болезнь, когда тело не принимает определенную пищу. Это может вызывать сыпь, отеки… и, в тяжелых случаях, отек гортани, что и приводит к удушью.

*

Два дня.

Сорок восемь долгих, мучительных часов Кадзуйгэцу провел в аду собственного беспокойства и ярости. Он не отходил от покоев Маомао дальше, чем требовали неотложные государственные дела, и то лишь на краткое время, возвращаясь с ощущением, что провел в разлуке с ней вечность.

Он сидел в ее гостиной, в кресле, которое служанки почтительно пододвинули для него, и не сводил глаз с запертой двери в спальню. Оттуда доносились лишь приглушенные голоса лекарей и тихий шорох их одежд. Воздух в Изумрудном Зале был густым и тяжелым, пропитанным запахом лечебных трав, тревогой и его собственным неистовым гневом.

Он не спал. Не ел. Вино, которое ему подавали, стояло нетронутым. Его лицо осунулось, под глазами залегли темные, зловещие тени. Но самое страшное были его глаза. В них горел холодный, неумолимый огонь ярости, готовый в любой момент вырваться наружу и испепелить все на своем пути.

Он мысленно перебирал всех возможных врагов. Придворных, которые завидовали быстрому возвышению Маомао. Чиновников, недовольных его правлением. Соседние государства, желавшие ослабить империю. Каждый был под подозрением. Он отдавал тихие, лаконичные приказы своему начальнику стражи, и по дворцу прокатилась волна арестов. Повара, их помощники, служанки, отвечавшие за поставку продуктов, даже дегустаторша Мэйлин – все были взяты под стражу и допрошены с пристрастием. Никаких улик, указывающих на умышленное отравление, не нашли. Только панические, несвязные показания о том, что никто не знал о болезни госпожи.

Но Кадзуйгэцу не верил. Не мог поверить. Кто-то должен был знать. Кто-то должен был сделать это намеренно.

И тогда, на исходе второго дня, когда отчаяние и бессилие уже начали подтачивать его ярость, в его памяти, словно вспышка молнии, пронеслось воспоминание. Старое, полустертое, забитое годами и более насущными заботами.

Он сидел, застыв в кресле, и воспоминание било по нему с такой силой, что у него перехватило дыхание. Он все забыл. Забыл ее детские слова, забыл этот странный, почти невероятный недуг. Когда она «умерла», это воспоминание было похоронено вместе с болью утраты. Когда она вернулась, он был так ослеплен ее новой, отточенной красотой и холодной уверенностью, что не подумал о таких мелочах, как пищевые запреты.

И теперь... теперь из-за его забывчивости, из-за его невнимательности она лежала там, за этой дверью, между жизнью и смертью.

Ярость, которая кипела в нем все это время, внезапно нашла новый выход. Она развернулась и обрушилась на него самого. Это был не чей-то злой умысел. Это была чудовищная, непростительная халатность. Его халатность.

Он вскочил с кресла с таким звуком, что оно отъехало назад и с грохотом опрокинулось. Служанки, дежурившие в зале, вздрогнули и вжались в стены, испуганные его внезапным движением и тем выражением невыразимой муки, что исказило его лицо.

– ВСЕ! – прорычал он, и его голос сорвался на хрип. – ВЫЙТИ ВСЕМ! СИЮ ЖЕ МИНУТУ!

Они бросились врассыпную, как перепуганные мыши. Кадзуйгэцу остался один в центре гостиной, его грудь тяжело вздымалась. Он подошел к двери в спальню и замер, прислушиваясь. Оттуда доносилось ровное, тихое дыхание. Дыхание жизни. Оно было самым прекрасным звуком на свете и одновременно самым мучительным упреком.

Он сжал кулаки так, что кости затрещали. Его ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Он снова и снова прокручивал в голове тот момент, когда она сказала ему о своей болезни.

Мысль о том, что его собственные действия – та пьяная ночь, его напор – могли косвенно привести ее к этому состоянию, была для него невыносимой. Он чувствовал себя не только забывчивым глупцом, но и монстром.

Дверь в спальню тихо скрипнула и открылась. Вышел лекарь Ли, его лицо было усталым, но на нем читалось облегчение.

– Ваше Величество, – тихо сказал он, кланяясь. – Кризис миновал. Госпожа пришла в себя ненадолго, выпила воды и снова уснула. Но на этот раз сон естественный, исцеляющий. Опасности для жизни больше нет.

Кадзуйгэцу сделал шаг вперед, его взгляд был пристальным, почти безумным.

– Она... она говорила что-нибудь?

– Нет, Ваше Величество. Она была слишком слаба. Просто посмотрела вокруг, ничего не понимая, и снова закрыла глаза. Телу нужен покой, чтобы восстановиться после такого шока.

– И это... это точно не яд? – снова, уже в который раз, спросил Кадзуйгэцу, все еще не в силах полностью принять эту версию.

– Уверен на сто процентов, Ваше Величество, – покачал головой Ли. – Это редкая, но известная медицине болезнь. Тело отвергает определенную пищу, как отвергает яд. У госпожи – крайне тяжелая форма. Малейшей крупинки достаточно, чтобы вызвать бурную реакцию. Повара просто не были предупреждены.

Кадзуйгэцу закрыл глаза, чувствуя, как последние силы покидают его. Вина накрыла его с головой, тяжелая, как свинцовый плащ.

– Хорошо, – прошептал он. – Уходи. И скажи другим лекарям, что их услуги больше не требуются. Оставьте нас.

Лекарь снова поклонился и удалился. Кадзуйгэцу остался один перед дверью. Он медленно, почти робко, толкнул ее и вошел внутрь.

Спальня была погружена в полумрак. Шторы были задёрнуты, пропуская лишь узкие полосы солнечного света. Воздух был чистым, пахло только водой и слабым ароматом ладана, который служанки зажгли, чтобы очистить атмосферу.

Маомао лежала на своей огромной кровати, казавшейся еще больше из-за ее худобы и бледности. Она была похожа на изломанную куклу. Ее лицо было бескровным, губы сухими и потрескавшимися. Темные круги под глазами подчеркивали хрупкость ее черт. Ее дыхание было ровным, но поверхностным.

Он подошел к кровати и опустился на колени рядом с ней. Это был жест, немыслимый для императора, но он не думал о протоколе. Он смотрел на нее, и его сердце сжималось от боли, смешанной с облегчением и всепоглощающим чувством вины.

Он осторожно, боясь разбудить, протянул руку и коснулся ее пальцев, лежащих поверх одеяла. Ее кожа была холодной.

– Прости меня, – прошептал он, и его голос, обычно такой властный и уверенный, дрогнал и сорвался. – Прости, Маомао. Я забыл. Я был слепым, глупым ослом. Я... я чуть не убил тебя своим невежеством.

Он склонил голову, уткнувшись лбом в край кровати. Его плечи напряглись. Он, который никогда ни перед кем не преклонял колени, который повелевал судьбами тысяч, сейчас чувствовал себя самым ничтожным существом на свете. Он обещал защищать ее, а сам принес ей в подарок смерть.

Он не знал, сколько времени просидел так, погруженный в пучину самоосуждения. Его мысли были хаотичными, полными горьких упреков. Он вспоминал ее улыбку, ее умный, насмешливый взгляд, ее холодность, которая так манила его. И он представлял ее мертвой. Холодной и бездыханной. Из-за тарелки лапши. Из-за его ошибки.

Внезапно он почувствовал слабое движение под своей рукой. Ее пальцы шевельнулись.

Он резко поднял голову. Ее веки медленно, с трудом приподнялись. Зрачки были мутными, несфокусированными, но они смотрели на него. В них не было ни страха, ни ненависти, ни даже удивления. Только глубокая, всепоглощающая усталость и непонимание.

Она попыталась что-то сказать, но из ее горла вырвался лишь хриплый, беззвучный шепот.

– Не говори, – быстро сказал он, его голос снова стал мягким, почти нежным. Он схватил кубок с водой, стоявший на прикроватном столике, и осторожно, поддерживая ее голову, поднес его к ее губам. – Пей. Медленно.

Она сделала несколько маленьких глотков, и он видел, как она с трудом сглатывает. Боль все еще была там, в ее горле.

Она откинула голову на подушки, ее глаза медленно прояснялись. Она огляделась, и в ее взгляде появилось осознание. Память начала возвращаться. Ужин. Лапша. Удушье. Паника. Рвота. Тьма.

Ее взгляд снова встретился с его. И теперь в ее глазах читался вопрос. Немой, но ясный.

Кадзуйгэцу сглотнул. Ему было невыносимо стыдно под этим взглядом.

– Это была гречиха, – тихо сказал он, не в силах выдержать ее молчаливый допрос. – В лапше. Повара... они не знали. Я... – он замолча, слова застревали в горле. – Я не предупредил их. Я забыл.

Он ждал. Ждал упреков. Ждал слез. Ждал, что она отвернется от него в ужасе.

Но ничего этого не произошло. Она просто смотрела на него. Ее лицо оставалось бесстрастным, как маска. Лишь глубоко в зеленых глазах, словно на дне холодного озера, что-то шевельнулось. Не гнев. Не страх. Что-то более сложное и горькое. Возможно, понимание. Понимание всей чудовищной нелепости ситуации.

Она медленно, с видимым усилием, покачала головой. Это был не жест прощения. Скорее... констатация факта. Факта его забывчивости. Факта ее уязвимости.

– Я... жива? – прошептала она, и ее голос был тихим, как шелест сухих листьев.

Эти два слова пронзили Кадзуйгэцу острее любого меча. В них не было радости. Была лишь усталая констатация.

– Да, – его собственный голос сорвался. – Ты жива. Слава Небесам, ты жива.

Он снова взял ее руку, на этот раз сжимая ее в своих, пытаясь передать ей хоть каплю своего тепла, своей жизни.

– Это больше никогда не повторится. Клянусь тебе. Я прикажу, чтобы гречиха была навсегда изгнана с кухонь дворца. Все повара, все служанки будут знать о твоей болезни. Никто и никогда снова не причинит тебе вреда по такой глупой, нелепой случайности.

Она слушала его, не выражая никаких эмоций. Его клятвы, его ярость, его раскаяние – все это казалось ей сейчас такими далекими и несущественными. Она чувствовала только пустоту и всепоглощающую слабость. Ее тело было разбито, горло болело, а душа была истощена до предела этой бесконечной чередой испытаний.

– Я хочу... спать, – просто сказала она, закрывая глаза.

Ее отстраненность ранила его сильнее, чем любые упреки. Он хотел, чтобы она кричала на него, плакала, требовала ответа. Но это ледяное, безразличное спокойствие было хуже всего. Оно говорило ему, что для нее он не стоит даже эмоций.

– Хорошо, – прошептал он, отпуская ее руку. – Спи. Я буду здесь. Я никуда не уйду.

Он снова опустился на колени рядом с кроватью, наблюдая, как ее дыхание снова становится ровным и глубоким. Но на этот раз его собственная боль была невыносимой. Он смотрел на нее, на эту хрупкую, едва выжившую женщину, и понимал, что та стена, которую он пытался разрушить своей страстью, стала только выше и неприступнее. И он сам, своими собственными руками, положил еще несколько камней в ее основание.

От автора:
Надеюсь вам понравилась. Всем спасибо за прочтение! Всех люблю ❤️