Тень Прошлого. Лучь Надежды. Монолог Фармацевта

Тишина в спальне после ухода Ка Дзуйгецу была не мирной. Она была густой, звенящей, наполненной отголосками боли и напряженным ожиданием. Маомао лежала, погруженная в тяжелый, лекарственный сон, но даже в его глубинах ее тело помнило. Помнило удар. Помнило страх. Помнило необходимость быть настороже.

Поэтому, когда за окном послышался не звук, а изменение давления воздуха — легчайший скрип половицы на крыльце, не совпадающий с шаговой походкой Гаошуня, — ее веки дрогнули. Сознание, утопающее в маковом отваре, с огромным усилием начало пробиваться к поверхности. Это был не сознательный мыслительный процесс. Это был чистый, животный инстинкт выживания, отточенный годами жизни в окружении ядов и дворцовых интриг.

Она не открыла глаза сразу. Она прислушалась. Дыхание свое она замедлила, сделала глубоким и ровным, как у спящего. Но все ее существо, каждая клетка, была подобна натянутой тетиве.

За окном, выходящим в сад, мелькнула тень, перекрыв тусклый лунный свет, пробивавшийся сквозь облака. Не человеческая тень — слишком бесформенная, быстрая. Как будто кто-то присел, сливаясь с очертаниями кустов.

Потом — почти неслышный звук. Шипение. Не змеиное. Металлическое, скользящее. Лезвие тонкой пилы или специального инструмента, вскрывающего оконную защелку снаружи.

Мысли, тяжелые и вязкие, как патока, поползли в ее голове. Не Ка Дзуйгецу. Не Гаошунь. Они не стали бы так тихо... Воры? Нет. Здесь нечего красть, кроме... меня.

Холодная волна адреналина, горькая и отрезвляющая, ударила в виски, на мгновение прогоняя туман лекарств. Боль в плече, до этого тупая и далекая, вспыхнула ярким, жгучим костром. Она заставила ее чуть сжаться, и это было ошибкой.

Окно бесшумно отъехало в сторону. В комнату ворвалась струя ледяного ночного воздуха, пахнущая хвоей и влажной землей. И с ней — двое мужчин.

Они вошли не как грабители, крадущиеся на цыпочках. Они вошли как профессионалы: быстро, низко пригнувшись, их движения были экономичными, точными, без единого лишнего жеста. Они были одеты в темную, облегающую одежду, лица скрыты черными повязками, оставлявшими лишь прорези для глаз. В свете тусклой лампы их глаза блестели, как у хищников — без эмоций, сосредоточенно.

Первый, более высокий и широкоплечий, сразу же устремил взгляд на кровать. Его глаза встретились с ее. Она не смогла притвориться спящей. В ее взгляде, мутном от лекарств, но уже яснеющем от адреналина, не было страха. Был холодный, аналитический расчет и яростная решимость.

«Двое. Вооружены. Короткие клинки на поясах. Цель — я. Варианты? Крикнуть? Гаошунь у двери, но они перережут горло быстрее. Оружие? Нет под рукой. Слабость? Рана. Лекарство. Но... есть неожиданность. Они ждут пассивной жертвы».

Все эти мысли пронеслись в ее голове за долю секунды. Высокий мужчина сделал стремительный шаг к кровати, его рука с чем-то блестящим и маленьким — шприцем? иглой? — метнулась к ее шее.

Маомао не закричала. Она действовала.

Ее здоровая левая рука, лежавшая поверх одеяла, резко дернулась вверх. Не к его руке, а выше — к масляной лампе на тумбочке. Она не стала хватать ее, а ударила по основанию лампы ребром ладони. Удар был слабым из-за положения и лекарств, но точным. Лампа с грохотом опрокинулась на тумбочку, стеклянный колпак разбился, горящее масло разлилось по деревянной поверхности и брызнуло на руку мужчины.

Он вскрикнул от неожиданности и боли, отпрянул, сбивая с себя горящие капли. Комната погрузилась в полумрак, освещенная лишь призрачным светом из главной комнаты через приоткрытую дверь и зловещим, пляшущим пламенем начинающегося пожара на тумбочке.

— Чертовка! — прошипел второй мужчина, более коренастый, бросаясь к ней с другой стороны.

Эти секунды замешательства были всем, что у нее было. Она попыталась откатиться к дальнему краю кровати, чтобы встать, но раненое правое плечо предательски отказалось служить опорой. Острая, рвущая боль пронзила ее, вырвав из горла сдавленный стон. Она лишь сумела перевернуться на бок, лицом к нападающему.

Коренастый мужчина был уже над ней. Он не стал церемониться. Его крупная, сильная рука в грубой кожаной перчатке впилась ей в здоровое левое плечо, прижимая к матрасу с такой силой, что кости затрещали. Вторая его рука зажала ей рот, пальцы впились в щеки, придавливая челюсти.

— Держи ее! — рявкнул первый, тряся обожженной рукой и сбивая последние искры.

Маомао не сдавалась. Ее глаза, широко открытые, пылали в полутьме чистой, немой яростью. Она не могла кричать, не могла бить. Но она могла кусаться. Она сжала челюсти изо всех сил, ее зубы впились в грубую кожу перчатки. Мужчина взвыл от боли и ярости, но не отпустил. Вместо этого он ударил ее головой о подушку — несильно, чтобы не убить, но достаточно, чтобы на миг оглушить. В глазах потемнело, в ушах зазвенело.

В этот миг первый мужчина, справившись с ожогом, подскочил снова. В его руке теперь четко виднелся маленький стеклянный шприц с темной жидкостью. Его глаза над повязкой были холодными и сосредоточенными.

— Кончай балаган, — бросил он напарнику.

Маомао увидела приближающееся острие иглы. Она знала, что это. Успокоительное. Яд. Неважно. Это конец, если оно попадет в кровь. Она из последних сил дернулась всем телом, пытаясь вырвать руку, которую держал коренастый. Боль в плече стала белой, ослепляющей, но она игнорировала ее. Ее нога, все еще свободная, резко дернулась вверх, прицеливание для паха мужчины со шприцем.

Он предвидел это. Отпрыгнул, и ее удар пришелся по воздуху. В этот момент коренастый, пользуясь ее напряжением, всей своей тяжестью навалился на нее, придавив грудную клетку. Воздух с силой вырвался из ее легких. Она задохнулась, ее тело ослабело на миг.

Этого мига хватило.

Высокий мужчина метко ткнул иглой в обнаженную часть ее шеи, чуть ниже линии челюсти. Быстрое, профессиональное движение. Нажал на поршень.

Сначала она почувствовала лишь укол — острый, но незначительный на фоне общей боли. Потом — странное тепло, разливающееся от места укола. Оно было почти приятным, обволакивающим. Оно несло с собой обещание покоя, конца борьбы, конца боли.

Нет. Последняя, отчаянная мысль пронеслась в ее сознании. Ребенок. Ка Дзуйгецу. Нет.

Она попыталась снова дернуться, но ее мышцы уже не слушались. Тепло превращалось в тяжесть. Невесомую, неподъемную тяжесть, которая заливала ее изнутри, как расплавленный свинец. Зрение поплыло. Пламя на тумбочке расплылось в оранжевое пятно, затем в туманное свечение. Звуки — тяжелое дыхание мужчин, треск огня — стали приглушенными, доносящимися как будто из-под толстой воды.

Она видела, как коренастый мужчина снял руку с ее рта, вытер перчатку о простыню. На перчатке остался темный след — ее слюна и, возможно, кровь от его разодранной кожи.

— Крепкая сучка, — проворчал он, потирая укушенную руку. — Чуть палец не откусила.

— Молодец, что не застрелили сразу, — сухо ответил высокий, выбрасывая пустой шприц в угол. — Приказ — живой и невредимой. По возможности. Туши огонь, и пошли.

Коренастый сбил горящую тумбочку на каменный пол, где огонь, лишенный топлива, начал затухать, оставляя вонь горелого дерева и масла.

Сознание Маомао угасало. Последнее, что она ощутила, — это грубые руки, подхватившие ее под колени и спину. Ее подняли. Боль в плече, теперь далекая и чужая, отозвалась глухим эхом. Ее голова беспомощно откинулась назад. Она увидела потолок, проплывающий над ней, затем оконный проем, черную дыру в стене, ведущую в ночь. Звезд не было видно. Только мрак.

Потом ее вынесли в ночь. Холодный воздух ударил по лицу, но она уже почти не чувствовала его. Руки, несущие ее, были сильными, безжалостными. Она услышала приглушенные голоса:

— ...следы... быстро...

— ...лошадей в овраге...

— ...бумагу оставил?

— Да, на месте. Повезет, если поверит и застрянет здесь с разбитым сердцем...

Бумагу... Последняя искра мысли. Записка... подделка... Ка Дзуйгецу... не верь...

Но мысль не оформилась. Она растворилась в наступающей тьме. Ее тело, обмякшее и безвольное, погрузилось в пучину небытия. Но даже в самом падении, в самой глубине беспамятства, в самой сердцевине ее существа, защищенное инстинктом материнства и силой ее духа, теплилось крошечное, неукротимое пламя сознания. Оно не горело, оно тлело. Оно не мыслило, оно просто было. И это «было» было сопротивлением. Тихим. Немым. Но абсолютным.

Ее унесли в лес. Несли, а потом, судя по новым, рывковым ощущениям, которые доносились сквозь пелену наркоза, потащили. Ее ноги, безжизненные, волочились по земле, цепляясь за корни, за камни. Ее раненое плечо, болтающееся, било о ноги несущих, и каждый такой удар, даже не ощущаемый сознательно, отзывался где-то в глубине, в том самом тлеющем уголке, отметкой страдания.

Они оставляли следы. Примятую траву. Содранный мох. Глубокую борозду от ее пяток на мягкой лесной подстилке. Они торопились, но тяжесть ее тела и неудобство ноши делали свое дело. Они не были богами. Они были людьми. И люди ошибаются. Оставляют следы.

А в доме, в постели, еще хранившей слабое тепло ее тела, лежала записка. Ложь, написанная рукой, умеющей подделывать почерки. Ложь, которая должна была ранить Ка Дзуйгецу больнее любого клинка.

Но они не знали, что рана от предательства не сравнится с яростью от потери. И что следы, которые они так небрежно оставили, уже вели за собой не просто огорченного любовника, а разъяренного дракона, для которого весь мир теперь сузился до одной цели: найти. И уничтожить.

Сознание возвращалось не как пробуждение, а как медленное всплытие со дна глубокого, черного омута. Сначала не было мыслей. Были только ощущения. И первым из них была боль.

Острая, жгучая, пульсирующая боль в правом плече. Она пронзала туман беспамятства, как раскаленная игла. Затем — тупая, ноющая боль в шее, в том месте, где вошла игла. Боль не от укола, а от жестокости, с которой его сделали — ткань была травмирована, образовался синяк, который отдавался болезненной пульсацией при каждом повороте головы.

Маомао не застонала. Она даже не открыла сразу глаза. Она прислушалась к боли, как врач слушает симптомы. Плечо: перевязано. Туго. Чувствуется давление повязки. Значит, обработали. Не хотят, чтобы я умерла от сепсиса. Шея: отек, локальная гипертермия. Воспаление от инъекции. Препарат был грубый, неочищенный. Или вводили с грязью.

Только оценив свое физическое состояние, она позволила другим чувствам проникнуть в сознание.

Запах. Сырость, камень, плесень и слабый, едва уловимый аромат ладана, приглушенный временем и влагой. Запах старого, заброшенного храма или подземелья.

Звуки. Полная, гнетущая тишина. Но не абсолютная. Где-то далеко, за пределами восприятия, может, капала вода. Одинокая, редкая капля, раз в несколько минут. И еще... собственное дыхание. И биение сердца. В тишине они звучали оглушительно громко.

Температура. Холод. Не ледяной, пронизывающий, а сырой, просачивающийся в кости, неуютный. Холод каменных стен, которые никогда не знали солнечного тепла.

И наконец, она открыла глаза.

Тьма. Не абсолютная, но близкая к тому. Свет был настолько тусклым, что сначала она подумала, что ослепла. Потом зрачки расширились, и очертания проступили из мрака.

Она лежала на чем-то твердом, покрытом тонким, грубым одеялом. Не на полу. На подобии кровати или нар. Она медленно, преодолевая головокружение и протестующую боль в плече, приподнялась на локте (левом, здоровом) и огляделась.

Комната. Вернее, камера. Примерно три на три метра. Стены — грубый, неотесанный камень, местами покрытый темными мшистыми налетами. Потолок низкий, сводчатый, тоже каменный. Ни окон. Ни щелей. Лишь одна стена отличалась от других — в ней была тяжелая, дубовая дочь, окованная черным, потускневшим от времени железом. Ни ручки с этой стороны. Только массивная засова снаружи и маленький, зарешеченный глазок на уровне человеческого роста.

Обстановка была скудной, как в аскетичной монашеской келье. Кровать, на которой она лежала. Небольшой деревянный столик, прибитый к стене. На нем — глиняный кувшин и такая же чашка. Один стул. И на столе — масляная лампа, та самая, что давала этот жалкий, колеблющийся свет, отбрасывающий гигантские, пляшущие тени на стены. Больше ничего. Ни ковра, ни занавесок, ни умывальника. Пустота. Каменная, холодная пустота.

Мысли, четкие и холодные, как лезвия, одна за другой вонзались в ее сознание, вытесняя остатки наркотического тумана.

Похитили. Цель? Не убить сразу — значит, нужна живой. Заложница? Давление на Ка Дзуйгецу? Вероятно. Или... информация? Мои знания о ядах? Маловероятно. Слишком сложный путь.

Она осторожно села на краю кровати, поставив босые ноги на холодный каменный пол. Мурашки пробежали по коже. На ней была ее же ночная рубашка, та самая, в которой она лежала дома. Она была мятой, на рукаве со стороны раны — темное пятно засохшей сукровицы, но в целом чистой. Ее не переодевали. Хорошо. Значит, уровень унижения пока ограничивался функциональной необходимостью.

Она поднялась. Голова закружилась, в висках застучало. Она оперлась здоровой рукой о стену, давая телу прийти в себя. Потом сделала несколько осторожных шагов по камере. Каждый шаг отдавался глухим эхом в каменном мешке. Она подошла к двери, приложила ухо к холодному дереву. Ни звука. Ни шагов, ни голосов. Лишь то далекое, одинокое кап... кап...

Она осмотрела дверь. Прочная. Петли массивные, с другой стороны. Глазок — слишком маленький, чтобы просунуть что-либо. Никаких слабых мест.

Вернулась к столу. Подняла кувшин. Он был полон воды. Понюхала. Чистая, без запаха. Проверила чашку — чистая. Не хотят отравить. Пока.

Она села на стул, спиной к стене, чтобы видеть дверь. И стала ждать. Ждать и думать.

Мысли сначала были стратегическими, аналитическими.

Местоположение: подземелье или очень глухая комната в каменном здании. Воздух спертый, но не затхлый до удушья. Значит, есть вентиляция. Возможно, где-то вверху.

Время: неизвестно. Могла проспать несколько часов или несколько суток. Тело говорит о долгом сне — мышцы одеревенели, суставы скрипят.

Ребенок. Она положила руку на еще плоский живот. Никаких новых ощущений, кроме привычного, едва уловимого присутствия. Страх, острый и холодный, впервые с момента пробуждения кольнул ее под сердце. Жив? Не навредили? Она заставила себя дышать глубже. Если бы хотели убить ребенка, сделали бы это сразу, дав яд. Или просто ударив в живот. Ее держат в относительно сносных условиях. Значит, ребенок — часть их плана. Козырная карта. Или запасной вариант.

И тогда, словно прорвав плотину, хлынули другие мысли. Не аналитические. Человеческие.

Ка Дзуйгецу.

Она представила его, возвращающегося в спальню. Находящего пустую постель. Эту записку... Ее сердце сжалось от боли, но не своей, а его. Она знала его. Знала эту ярость, холодную и всесокрушающую. Знала это отчаяние, которое он ни за что не покажет никому, кроме, может, Гаошуня. Представила его лицо, искаженное не гневом, а ужасом. Ужасом потери. И яростью на себя. Он будет винить себя. За то, что вышел. За то, что не уберег.

Он ищет меня. Эта мысль была не надеждой, а констатацией факта, твердой, как камень этих стен. Он уже в движении. Он поднял на ноги всех, кого мог. Он рвет землю и небо, чтобы найти след. Но найдет ли? Лес был большим. Ночь — темной. А эти люди... они были профессионалами. Они могли замести следы.

Грусть, тяжелая и беззвучная, накатила на нее. Не страх за себя. А тоска по нему. По его теплу рядом. По его голосу, тихому и уверенному, когда он говорил с ней. По его руке, которая ложилась ей на живот, как будто приветствуя их будущее. Она сжала пальцы в кулаки, пока ногти не впились в ладони. Нет. Слезы сейчас — роскошь. Они ничего не дадут. Только отнимут силы. А силы понадобятся. Для чего — она пока не знала. Но понадобятся.

Так она просидела, не двигаясь, может, час. Может, два. Время в каменном мешке текло иначе. Оно растягивалось, становилось вязким, измеряемым лишь биением сердца и редкими каплями воды где-то вдалеке. Она следила за пламенем лампы. Оно медленно съедало масло, уменьшаясь, и комната погружалась во все более густые тени.

И вот, когда свет стал совсем призрачным, снаружи послышались шаги. Тяжелые, мерные, приближающиеся. Не один человек. Двое.

Маомао не вскочила. Она лишь медленно повернула голову к двери, ее лицо было спокойной, бесстрастной маской. Внутри все сжалось в тугой, готовый к удару комок.

Заскрипел железный засов. С громким, утробным стуком он отъехал в сторону. Дверь с скрипом открылась.

В проеме стоял юноша. Лет семнадцати, не больше. Худощавый, с бледным, почти прозрачным лицом и большими, темными глазами, в которых читалась не жестокость, а какая-то отстраненная пустота и смутная тревога. Он был одет просто, в темные штаны и тунику, на поясе — ни оружия, ни ключей.

В руках он нес деревянный поднос. На нем — миска с какой-то простой похлебкой, кусок черного хлеба и кружка. В другой руке — небольшой кувшин, вероятно, с водой.

Он вошел, осторожно, как будто боясь разбудить спящего зверя. Его взгляд скользнул по ней, быстро, почти украдкой, и опустился на пол. Он поставил поднос на стол, рядом с лампой. Потом взял пустой кувшин и поставил на его место полный.

— Вода свежая, — произнес он. Его голос был тихим, юношеским, но без эмоций, заученным. — Ешьте. Скоро за вами придут.

И он повернулся, чтобы уйти.

— Постой, — сказала Маомао. Ее собственный голос прозвучал хрипло от долгого молчания и, возможно, от препарата.

Юноша замер, не оборачиваясь.

— Сколько я здесь? — спросила она. Просто. Без мольбы, без истерики. Как констатацию.

Он обернулся, его темные глаза снова встретились с ее взглядом, и в них мелькнуло что-то вроде растерянности. Он, видимо, не ожидал такого спокойного, прямого вопроса.

— Два дня, — ответил он после короткой паузы. Так же четко и без эмоций.

Два дня.

Сорок восемь часов.

Ка Дзуйгецу ищет ее уже двое суток.

Эта информация ударила в нее с физической силой. Два дня в беспамятстве. Два дня, пока он... что он делал эти два дня? Не спал? Не ел? Рыскал по лесу? Или... может, он уже близко? Нет. Если бы был близко, здесь была бы суета, тревога. Здесь царила мертвая тишина. Значит, след потерян. Или его увели по ложному пути.

— Кто придет? И куда? — спросила она, но юноша уже отшатнулся, как будто ее вопросы были раскаленными углями.

— Я не знаю. Мне сказали только передать еду и слова, — пробормотал он и почти выбежал из камеры, захлопнув за собой дверь. Железный засов с грохотом задвинулся на место.

Маомао осталась одна. Слова «два дня» гудели у нее в ушах, смешиваясь со звуком удаляющихся шагов. Она подошла к столу, посмотрела на похлебку. Пар уже не шел. Еда была простой, грубой, но съедобной. Есть нужно было. Для сил. Для ребенка.

Она села и начала есть. Механически, не ощущая вкуса. Каждая ложка была актом воли. Пока она ела, ее разум работал.

Два дня. Значит, мы недалеко от дома. Иначе везти дольше. Это горы. Старое здание. Монастырь? Заброшенная крепость? Лагерь охотников?

Юноша — не воин. Слуга. Напуганный. Возможно, слабое звено.

«Скоро за вами придут». Значит, кто-то хочет меня видеть. Не просто держать в заточении. Будет разговор. Допрос? Торг?

Она доела хлеб, выпила воду. Силы, казалось, понемногу возвращались, отгоняя остаточную слабость от наркоза. Боль в плече стала привычным, фоновым гулом. Ее разум, острый и цепкий, как всегда, начал анализировать, строить планы, искать возможности.

Но под всем этим, как фундамент под холодным камнем, лежала тяжелая, неизбывная тоска. И образ человека с глазами цвета грозового неба, который сейчас, наверное, сжигал собой леса и горы в поисках ее. Она закрыла глаза и на миг позволила себе не думать. Просто почувствовать эту связь, эту невидимую нить, которая, как она верила, не могла порваться, сколько бы стен ни было между ними.

«Я здесь, — подумала она беззвучно, адресуя эту мысчь в пустоту, в надежде, что она, как птица, найдет путь к нему. — Я жива. Я боремся. Ищи меня. Найди меня. Мы еще посмотрим, кто кого в этой игре взял в заложники».

Она открыла глаза. В них не было ни страха, ни слез. Была стальная решимость. Игра только начиналась. И она не собиралась быть в ней пешкой.

Час после еды прошел в абсолютной, давящей тишине. Маомао сидела на краю кровати, ее спина была прямой, плечи — отведенными назад, несмотря на боль в правом. Она не сутулилась. Не позволяла позе выдать ни слабость, ни страх. Она дышала ровно, глубоко, насыщая кровь кислородом, заставляя разум оставаться кристально ясным. Она мысленно перебирала все известные ей яды, которые могли быть в той похлебке, все возможные симптомы. Но тело не сигнализировало ни о чем, кроме привычной ломоты и усталости. Еда была чистой. Пока.

Шаги за дверью раздались ровно через шестьдесят минут после ухода юноши. Снова двое. Но на этот раз их поступь была увереннее, тяжелее. Засов заскрипел, дверь распахнулась.

В проеме стоял тот же юноша. Его лицо было еще бледнее, а в глазах читалась не просто тревога, а какой-то внутренний конфликт, словно он делал что-то против своей воли. За его спиной маячила крупная фигура другого мужчины — одного из тех, что врывались в спальню. Тот самый, коренастый, с укушенной рукой. На ней теперь была свежая повязка. Его глаза, видимые над повязкой на лице, смотрели на Маомао с холодной, безразличной жестокостью и едва заметным удовлетворением.

— Вставай, — бросил коренастый, его голос был низким, хриплым, как скрип несмазанных колес. — С тобой хотят поговорить.

Маомао медленно поднялась. Она не спросила «кто». Спросила бы — показала бы интерес, а значит, и уязвимость. Она просто стояла, смотря на них тем спокойным, оценивающим взглядом, каким смотрела бы на интересный, но потенциально опасный реагент.

Коренастый достал из-за пояса длинный, грубый отрезок темной ткани. Юноша нерешительно шагнул вперед.

— Руки, — приказал коренастый.

Маомао молча протянула руки вперед, ладонями вниз. Она не сопротивлялась. Сопротивление сейчас было бы глупым и бесполезным, оно лишь истощило бы ее силы и, возможно, привело к новым травмам. Юноша, избегая ее взгляда, быстро, но не грубо, обвязал ее запястья веревкой. Узел был крепким, профессиональным, но не перетягивал кровоток. Потом он взял ткань.

— Глаза, — сказал коренастый.

Повязка легла на ее лицо, погрузив мир в темноту. Ткань была плотной, пропускала лишь смутные пятна света у самого носа. Запах — пыльный, старый.

— Идем, — толчок в спину был не сильным, но однозначным.

Ее взяли под локти — юноша слева, коренастый справа. Его пальцы впились в ее больное плечо намеренно, проверяя реакцию. Маомао лишь слегка задержала дыхание, но не издала ни звука. Она позволила им вести себя.

Они вышли из камеры. Холодный воздух коридора ударил в лицо. Он был чуть свежее, чем в камере, пахнул сыростью и плесенью, но и чем-то еще — дымом? Да, слабый запах дровяного дыма.

Ориентироваться вслепую было сложно, но не невозможно. Маомао сосредоточилась на остальных чувствах.

Шаги. Их поступь отдавалась эхом. Значит, коридор каменный, узкий, с высоким потолком. Звук говорил о пустоте вокруг.

Повороты. Сначала прямо. Десять шагов. Потом резко вправо. Пять шагов. Лестница. Не вверх, а вниз. Крутая, каменная, ступени неровные, местами скользкие от влаги. Они спустились примерно на полтора этажа. Потом снова коридор, длиннее предыдущего. Запах дыма стал чуть отчетливее. Затем поворот налево. Еще несколько шагов. И наконец, остановка.

Она услышала скрип другой, более массивной двери. Их втолкнули вперед. Воздух снова изменился. Здесь было теплее. Суше. Пахло не плесенью, а старым деревом, воском, кожей и... дорогими благовониями. Смесь сандала и чего-то цветочного, тяжелого, навязчивого.

Дверь закрылась за их спинами. Шаги коренастого удалились, остался лишь легкий, нервный шорох юноши рядом.

— Снимите повязку, — прозвучал новый голос. Он был низким, бархатистым, с неприятной слащавой ноткой, которая заставила все нутро Маомао сжаться в спазме отвращения. Этот голос она знала. Этот голос она надеялась никогда больше не слышать.

Пальцы юноши дрогнули у ее затылка, развязывая узел. Ткань спала.

Свет поначалу ударил в глаза — неяркий, но после полной темноты казавшийся ослепительным. Она моргнула, давая зрению сфокусироваться.

Первое, что она увидела, — это пол. Полированные темные доски. Она стояла на коленях. Ее поставили на колени. Поза унижения, подчинения. Гнев, острый и чистый, как лезвие, блеснул в ее груди, но не достиг лица. Ее лицо осталось маской из холодного фарфора.

Она подняла взгляд.

Комната. Не камера. Просторный кабинет или приемная. Стены, обшитые темным деревом. Книжные шкафы, заполненные свитками и фолиантами. Глубокий камин, в котором тлели поленья, отбрасывая теплый, живой свет. Дорогие ковры на полу. И в центре этой обстановки, в большом резном кресле, похожем на трон, сидел он.

Ганг.

Чертов Ганг.

Время, казалось, не тронуло его. Все то же лицо с тонкими, насмешливыми губами, высокими скулами и пронзительными, слишком умными глазами, в которых всегда плелась паутина интриг. Он был одет не в придворные одежды, а в богатый, но темный и практичный халат, под которым угадывалась кольчуга. Его пальцы, длинные и ухоженные, барабанили по резному подлокотнику кресла.

И он смотрел на нее. Не с высока, как смотрит победитель на пленницу. Его взгляд был сложнее, многограннее. В нем была привычная насмешка, надменность. Но было и что-то еще. Что-то пристальное, изучающее, почти... одержимое. Как будто он рассматривал не человека, а редкий, драгоценный артефакт, который наконец-то попал в его коллекцию. И в глубине этих глаз таилась тень чего-то неуместного, какого-то лихорадочного интереса, который не имел ничего общего с политикой или местью.

Маомао почувствовала, как по ее спине пробежал холодок, но это был не страх. Это было глубокое, инстинктивное отвращение, смешанное с яростью. Ее собственные глаза, изумрудные, всегда такие живые и выразительные, теперь потеряли свой внутренний блеск. Они стали плоскими, как поверхность замерзшего озера. В них читалась не просто серьезность, а ледяная, абсолютная концентрация. И подо льдом — то самое «нечто другое». Не страх. Не паника. А холодная, расчетливая ненависть и непоколебимая решимость выжить и уничтожить.

Ганг медленно улыбнулся. Это была недобрая, растянутая улыбка, которая не достигала глаз.

— Ох, дорогая моя! — воскликнул он, и его бархатный голос зазвенел фальшивой сладостью. — Ты как всегда прекрасна. Даже в таком... помятом виде. Вид, конечно, не тот, что при дворе, но суть не в этом. А этот взгляд... — он сделал театральную паузу, — этот взгляд ненависти ко мне... он все так же идеален. Не потускнел. Прекрасно.

Каждое его слово было похоже на прикосновение скользкой, холодной твари. Маомао почувствовала, как ее желудок сжимается от тошноты. Она хотела вскочить, вырвать веревки, вонзить пальцы в его горло, выдавить из него эту слащавую, ядовитую речь. Но она оставалась неподвижной. Ее раненое плечо пылало огнем, напоминая о слабости. Веревки, хотя и не смертельно тугие, сковывали движения. Атаковать сейчас означало быть мгновенно обезоруженной и, вероятно, избитой. Нет. Нужно было слушать. Узнавать. Собирать информацию.

Она не ответила на его реплику. Она просто смотрела на него своим ледяным взглядом, заставляя его улыбку чуть дрогнуть.

— Что вам нужно? — спросила она наконец. Ее голос был тихим, низким, абсолютно лишенным дрожи. В нем звенела сталь. — Зачем вы меня похитили? Вы хоть отдаете себе отчет в том, что совершили?

Ее слова висели в воздухе, тяжелые, как обвинительный приговор. Она не угрожала. Она констатировала. Похищение фаворитки императора, да еще и беременной, — это не просто преступление. Это объявление войны. Это акт, за который не существует иного наказания, кроме мучительной смерти и уничтожения всего рода.

Ганг рассмеялся. Его смех был неприятным, булькающим звуком. Он поднялся с кресла, его движения были плавными, кошачьими. Он подошел к ней, остановившись так близко, что она чувствовала запах его дорогих благовоний, смешанный с чем-то металлическим, холодным — запахом власти и цинизма. Затем он опустился на корточки перед ней, оказавшись с ней на одном уровне. Его глаза заглядывали прямо в ее, пытаясь проникнуть за ледяную стену.

— Неужели ты не понимаешь? — прошептал он, и в его шепоте была та же слащавая ядовитость. — Ты же умная девочка. Самая умная во всем дворце. Ты — идеальная девушка. Совершенство. От тебя без ума сам император, Сын Неба! Разве это не показатель? — Он сделал паузу, изучая ее реакцию. Маомао не моргнула. — Ты нам... ой как поможешь.

Он говорил с насмешкой, но в последней фразе что-то дрогнуло. Голос на миг потерял свою слащавую уверенность. В нем прозвучала какая-то странная, лихорадочная нотка, будто он не просто лгал, а недоговаривал что-то гораздо более важное, более личное. Как будто «помощь» была не только политическим козырем, но и чем-то, что касалось его самого.

Маомао уловила эту ноту. Ее аналитический ум, работавший даже в этой адской ситуации, зафиксировал ее как аномалию.

— Помочь? — повторила она, и в ее голосе прозвучало ледяное презрение. — Вы думаете, я стану для вас орудием против него? Вы с ума сошли. Он разорвет этот ваш жалкий тайник на куски, а вас самого отдаст на растерзание стражникам. Или, что более вероятно, сделает это своими руками. Вы знаете его.

— Знаю, — быстро, почти срываясь, ответил Ганг, и в его глазах на миг мелькнуло что-то похожее на страх, но тут же сменилось лихорадочным блеском. — Я знаю его ярость. Его решимость. Именно поэтому ты здесь. Ты — ключ. Не к его сердцу — это было бы банально. Ты — ключ к его душе. К его слабости. Пока ты у меня, он будет подобен зверю в клетке. Опасному, но предсказуемому. Он будет делать то, что я скажу. Или... — он наклонился еще ближе, его дыхание коснулось ее щеки, — или он получит тебя обратно по частям. Начиная с того, что ты носишь под сердцем.

Угроза была произнесена тихо, почти ласково. И от этого она становилась в тысячу раз ужаснее. Маомао почувствовала, как холодный пот выступил у нее на спине, но ее лицо оставалось непроницаемым. Внутри же все застыло. Ребенок. Он прямо угрожал ребенку.

Она медленно, очень медленно выдохнула. И когда заговорила снова, в ее голосе не было ни страха, ни паники. Была абсолютная, нечеловеческая холодность.

— Если вы тронете хоть волос на моей голове или причините вред тому, что во мне, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, — то ваша смерть будет не просто мучительной. Она будет долгой. И я лично, своими руками, подберу для вас такой яд, от которого ваши собственные внутренности растворятся заживо, пока ваш разум будет оставаться в полном сознании. Вы знаете, я могу это сделать.

Она не кричала. Она говорила факты. И Ганг знал, что это правда. Его улыбка наконец исчезла. В его глазах промелькнуло уважение, смешанное с раздражением и той самой странной одержимостью.

— О, я верю, — прошептал он. — Именно поэтому ты так ценна. Такая сила. Такая воля. И вся она — в услугах одного человека. Жалко.

Он поднялся, отступив на шаг, снова становясь фигурой власти в центре комнаты.

— На сегодня разговор окончен. Отвезите ее обратно. И... — он бросил взгляд на юношу, который все это время стоял, потупившись, у двери, — следите, чтобы с ней хорошо обращались. Она наша почетная гостья. Пока.

Коренастый, который, видимо, ждал за дверью, вошел и грубо взял Маомао под локоть, поднимая ее на ноги. Юноша снова подошел с повязкой.

Перед тем как ткань снова поглотила свет, Маомао бросила последний взгляд на Ганга. Он смотрел на нее, и в его взгляде уже не было насмешки. Было что-то тяжелое, сосредоточенное, почти голодное. Как будто он смотрел не на пленницу, а на сложную, опасную, но невероятно увлекательную головоломку, которую наконец-то заполучил.

Повязка легла на глаза. Ее снова повели по лабиринту коридоров и лестниц.

Возвращение в каменный мешок было похоже на погружение в могилу. Дверь захлопнулась, засов с грохотом задвинулся, и мир снова сузился до четырех стен, тусклого света лампы и далекого кап... кап... Юноша, провожавший ее, на этот раз не просто поставил еду и ушел. Он задержался на пороге, его взгляд скользнул по ее связанным запястьям, потом по лицу, и в его глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за жалость, если бы не глубокая, животная растерянность.

— Я... я должен развязать вас, — пробормотал он, не решаясь подойти ближе.

Маомао молча протянула ему руки. Ее лицо было каменной маской, за которой бушевала буря. Ганг. Его лицо, его слова, его угроза, произнесенная тихим, ласковым голосом, жгли ее изнутри, как раскаленные угли. Но показывать это было нельзя. Никому. Особенно не этому испуганному мальчишке, который был частью машины, державшей ее в заточении.

Веревки развязались. Кровь с покалыванием хлынула обратно в пальцы. Она не потерла запястья, не показала, что ей больно. Она просто опустила руки и повернулась к нему спиной, давая понять, что аудиенция окончена. Она услышала, как он задержался еще на мгновение, потом тихие шаги и скрип закрывающейся двери.

Оставшись одна, Маомао позволила себе единственное проявление эмоций. Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до крови. Боль была острой, чистой, отрезвляющей. Она напоминала ей, что она жива. Что она может чувствовать. Что она может действовать.

Ганг.

Цель: контроль над Ка Дзуйгецу через меня.

Угроза: ребенок.

Слабость Ганга: его странная, личная одержимость. Он смотрел не на заложницу. Он смотрел на трофей. На объект маниакального интереса. Это можно использовать.

Слабость здесь: юноша. Испуган. Не уверен. Возможно, не полностью предан.

Она подошла к кувшину, плеснула воды на лицо. Холодная жидкость помогла собраться. Она села на кровать, спиной к стене, и начала планировать. Не побег — это было пока невозможно. План выживания. План сбора информации. План психологического сопротивления.

Так начались ее дни в плену.

День первый после встречи (третий общий).

Утро обозначалось не светом, а звуком. В привычное время — она уже начала отсчитывать внутренние часы по своему голоду и усталости — за дверью раздавались шаги. Все те же: легкие, неуверенные — юноша, и тяжелые, мерные — коренастый стражник, которого она мысленно окрестила Быком из-за его телосложения и тупой жестокости.

Дверь открывалась. Бык оставался на пороге, скрестив руки на груди, его глаза над повязкой бросали на нее оценивающий, презрительный взгляд. Юноша входил с подносом. Завтрак: простая овсяная каша без соли и сахара, кусок хлеба, кружка слабого травяного чая.

— Ешь, — бросал Бык. — Не заставляй себя уговаривать.

Маомао молча подходила к столу и начинала есть. Медленно, тщательно пережевывая. Она изучала еду не только на вкус, но и на консистенцию, на запах. Ничего подозрительного. Простая, грубая пища заключенного.

Пока она ела, юноша менял воду в кувшине, иногда приносил свежее одеяло или простыню. Он никогда не смотрел ей в глаза. Его движения были быстрыми, отточенными от страха.

В этот день, когда юноша наклонился, чтобы забрать пустую миску, Маомао тихо, так, чтобы Бык у двери не услышал, спросила:

— Как тебя зовут?

Юноша вздрогнул, как от удара. Его глаза, полные испуга, мельком встретились с ее взглядом.

— Зачем вам? — прошептал он в ответ, тут же отшатнувшись.

— Чтобы знать, кого благодарить за воду, — ответила Маомао, и в ее голосе не было ни насмешки, ни угрозы. Была простая констатация.

Он ничего не ответил, схватил поднос и почти выбежал из комнаты. Бык фыркнул:

— Нечего с отродьем разговаривать. Ты здесь не гостья, а товар.

Маомао проигнорировала его. Она выпила чай, поставила кружку на стол и вернулась на кровать. Ее день был расписан. Первый час после еды — легкие упражнения. Она осторожно, чтобы не потревожить плечо, разминала шею, руки, ноги. Сидеть без движения означало позволить мышцам атрофироваться, а разуму — погрузиться в апатию. Она делала медленные приседания, наклоны, растяжку. Каждое движение было актом сопротивления.

Потом — осмотр камеры. Она уже изучила каждый камень, каждую трещину. Но сегодня она искала не слабые места в стенах, а следы прошлого. На одном из камней в углу она нашла едва заметную царапину, похожую на иероглиф. Возможно, ее оставил предыдущий узник. Она провела по ней пальцем, ощущая шероховатость. Кто ты был? Что с тобой стало? Мысленный вопрос остался без ответа.

Обед и ужин приходили с той же пунктуальностью. Между приемами пищи — размышления. Она мысленно репетировала диалоги с Гангом, продумывала ответы на возможные вопросы, искала бреши в его логике. Она вспоминала все, что знала о нем со времен дворца: его связи, его слабости, его страхи. Он боялся публичного позора больше, чем смерти. Он был тщеславен. И он был одержим тем, что не мог контролировать — будь то влияние Ка Дзуйгецу или... она сама.

Вечером, перед сном, она проводила самый важный ритуал. Она садилась на кровать, клала руку на живот и закрывала глаза. Она не говорила вслух. Она просто сосредотачивалась на едва уловимом, новом ощущении жизни внутри. Это была ее молитва. Ее якорь. Ее напоминание о том, ради чего нужно выжить.

«Держись, — думала она, обращаясь к тому крошечному существу. — Твой отец уже близко. Он найдет нас. А пока... пока мы с тобой сильные. Мы выдержим».

И каждый раз, думая о Ка Дзуйгецу, она представляла не его ярость, а его руки. Теплые, сильные, нежные, когда они касались ее. Его голос, когда он читал ей вслух при свете камина. Его смех, редкий и потому бесценный. Эти воспоминания были не слабостью. Они были доспехами. Они согревали ее изнутри, когда каменный холод проникал в кости.

День четвертый.

Юноша, принося завтрак, наконец ответил. Он поставил поднос, не глядя на нее, и пробормотал так тихо, что она едва расслышала:

— Меня зовут Тао.

И тут же убежал, как ошпаренный.

Маомао не отреагировала. Но в ее голове щелкнуло. Тао. Имя. Первая трещина в стене безразличия.

В этот день к ней пришел не Бык, а другой стражник — высокий, тот самый, что делал укол. Он молча наблюдал, как она ест. Его взгляд был холодным, аналитическим. Он был умнее Быка. Опаснее.

— Господин Ганг просил передать, — сказал он, когда она закончила. Его голос был ровным, без эмоций. — Если вам потребуются книги для времяпрепровождения, можете составить список. В разумных пределах.

Это был интересный ход. Не роскошь, не комфорт, а пища для ума. Ганг пытался ее «приручить», создать иллюзию заботы, понять, что ее интересует. Или, что более вероятно, дать ей материал, который мог бы выдать ее мысли, страхи.

— Благодарю, — сухо ответила Маомао. — Пока не требуется.

Стражник кивнул и удалился. Она поняла, что Ганг начинает свою игру. Игру в кошки-мышки, где он считал себя кошкой. Хорошо, — подумала она. — Поиграем.

Вечером, когда Тао принес ужин, Маомао снова заговорила с ним. На этот раз о погоде.

— На улице холодно? — спросила она, принимая миску с тушеной репой.

Тао снова вздрогнул, но на этот раз не убежал. Он кивнул, глядя в пол.

— Да... идет снег. Первый в этом году.

Снег. Значит, они все еще в горах. Зима близко. Это осложняло поиски, но и делало любое передвижение на поверхности более заметным.

— Тебе не холодно в этих коридорах? — продолжила она, делая вид, что ест.

— Привык, — пробормотал Тао и, бросив взгляд на дверь, где, видимо, дежурил Бык, быстро вышел.

Маомао осталась с новой информацией. Снег. Тао «привык». Значит, он здесь не первый день. Возможно, местный. Или слуга Ганга с давних пор.

День пятый.

Утром Маомао попросила бумагу и уголь. Не для списка книг. Просто так. К ее удивлению, ближе к вечеру Тао принес ей несколько грубых листов бумаги и обломок древесного угля.

— Господин Ганг сказал, что если вы захотите рисовать или писать... — он не закончил.

Маомао кивнула. Это была уступка. Маленькая победа. Или ловушка. Она взяла бумагу и уголь. И первое, что она нарисовала, был не план побега, не портрет Ка Дзуйгецу. Она нарисовала подробную схему лекарственного растения — маньчжурского ореха, с указанием всех его частей, свойств и противоядий. Это был тест.

Посмотрят ли они на ее рисунки? Поймут ли, что это не просто каракули, а информация? И если поймут, как отреагируют?

Рисование стало ее новым ритуалом. Оно занимало ум, тренировало память, давало иллюзию контроля. Она рисовала формулы ядов, схемы лабораторных приборов, анатомические зарисовки. Все, что помнила. Это был ее способ не забыть, кто она. Ее оружие, даже если оно было только на бумаге.

День шестой.

Случилось непредвиденное. Во время обеда, который принес Тао под присмотром Быка, у Маомао случился приступ слабости и головокружения. Она не упала, но ей пришлось опереться о стол, чтобы не потерять равновесие. Лицо покрылось холодным потом.

Бык фыркнул:

— Что, изнеженная госпожа не может и каши нормально есть?

Но Тао замер, и в его глазах мелькнула настоящая тревога. Не та, что от страха перед начальством, а человеческая.

— Вам... вам плохо? — тихо спросил он.

Маомао, отдышавшись, выпрямилась. Это было не от яда. Это было от беременности, от скудного питания, от стресса и духоты.

— Ничего, — сказала она. — Просто душно.

Тао молча кивнул, но когда он уходил, он оставил дверь приоткрытой на несколько секунд дольше, чем обычно, позволяя чуть более свежему воздуху проникнуть в камеру. Маленький, почти незаметный акт неповиновения.

Вечером того же дня ее снова вызвали к Гангу.

Процедура была той же: повязка, лабиринт, колени на полу в его кабинете. На этот раз он не вставал с кресла. Он сидел, попивая вино из хрустального бокала, и рассматривал ее, как картину.

— Я слышал, ты просила бумагу, — начал он. — И рисуешь... что-то очень специфическое. Ядовитые растения, приборы... Напоминаешь себе, кто ты есть? Или строишь планы?

— И то, и другое, — холодно ответила Маомао. — Вы же не ждали, что я буду вышивать шелком?

Ганг усмехнулся.

— Нет, конечно. Ты не такая. Это меня и восхищает. — Он отпил вина. — Скажи, Маомао... если бы у тебя был выбор. Остаться здесь, в безопасности, под моей защитой, где тебе будут предоставлены все условия для твоих... исследований... или вернуться к нему, в этот холодный дом в горах, где тебя чуть не убили... что бы ты выбрала?

Вопрос был ловушкой, приправленной ложью и манипуляцией.

— Безопасность? — она произнесла это слово с таким ледяным презрением, что Ганг на мгновение нахмурился. — Вы называете безопасностью похищение, плен, угрозу убийством моего ребенка? Ваше понимание безопасности столь же извращенно, как и все остальное в вас. Я выберу дом. Всегда. Потому что дом — это не стены. Это он.

Ганг поставил бокал. Его лицо стало жестким.

— Сентиментальность. Слабость. Он тебя размягчил. Сделал обычной женщиной.

— Нет, — парировала Маомао. — Он дал мне причину быть сильной. Не для себя. Для нас. И это сила, которую вы никогда не поймете. Потому что вы способны думать только о контроле, о власти. Вы не знаете, что такое защищать что-то дороже собственной жизни.

Они смотрели друг на друга через пространство комнаты — он, восседающий на троне из страха и интриг, она, стоящая на коленях, но не сломленная. В его глазах снова вспыхнула та самая одержимость, смешанная с яростью от того, что он не может сломить ее дух.

— Увезите ее, — резко приказал он страже. — И лишите бумаги и угля. Пусть поскучает.

На этот раз, когда повязка закрыла ей глаза, Маомао позволила себе слабую, почти невидимую улыбку. Она нашла его болевую точку. Его бесила ее верность. Ее нежелание играть по его правилам. Это было оружие.

День седьмой.

Бумагу и уголь забрали. Но Тао, принося завтрак, сунул ей в руку маленький, гладкий камешек, подобранный, видимо, в коридоре.

Камешек был теплым от ладони Тао. Гладкий, темный, с белой прожилкой, похожей на молнию, застывшую в камне. Маомао не вздрогнула, не показала удивления. Ее пальцы просто сомкнулись вокруг него, спрятав от посторонних глаз, когда она взяла миску с кашей. Бык, стоявший у двери, ничего не заметил. Его внимание было приковано к куску хлеба, который он жевал с видом человека, выполняющего рутинную, скучную обязанность.

Маомао села за стол, поставив миску перед собой. Камень лежал в ее левой ладони, скрытый от взглядов. Она ела правой, медленно, механически, пока ее разум анализировал этот простой, но многозначительный жест.

Камень. Не оружие. Не инструмент. Символ?

Тао рискнул. Почему? Жалость? Чувство вины? Или... надежда на контакт?

Это не акт мятежа против Ганга. Это слишком мелко. Это личное. Человеческое.

Она доела кашу, выпила чай. Потом встала и, делая вид, что поправляет одеяло на кровати, спрятала камень под тонкий матрас, в щель между досками нар. Теперь у нее был секрет. Маленький, но ее.

Лишение бумаги и угля было предсказуемым наказанием. Ганг пытался лишить ее интеллектуальной стимуляции, загнать в скуку и отчаяние. Но Маомао нашла другое занятие. Она начала тренировать память.

Она села на кровать, закрыла глаза и начала мысленно воспроизводить сложнейшие химические формулы, которые знала. От простых алкалоидов до составов редких, почти мифических ядов, о которых читала в запретных свитках. Она «писала» их в уме, проверяя каждую переменную, каждый коэффициент. Потом перешла к анатомии. Мысленно прошлась по всем системам организма, вспоминая каждую кость, каждый мускул, каждый сосуд. Это была изнурительная, но очищающая умственная гимнастика. Она не позволяла мозгу застаиваться.

Между формулами и схемами в ее сознании всплывали другие образы. Лицо Ка Дзуйгецу. Его руки. Звук его смеха. Она заставляла себя вспоминать не только приятное. Вспоминала их споры о медицине. Его упрямство, когда он запрещал ей работать с чем-то особо опасным. Ее досаду, когда он был прав. Эти воспоминания были острыми, живыми. Они жгли изнутри тоской, но также давали силу. Он был ее реальностью. Ганг, эта камера, эти дни — всего лишь кошмар, временное отклонение от нормы. И кошмарам рано или поздно приходит конец.

Обед принес Тао под присмотром высокого стражника — того, что делал укол. Его звали, как она подслушала из разговоров за дверью, Лян. Он был умнее и наблюдательнее Быка. Его холодные глаза скользнули по камере, будто выискивая что-то необычное. Они остановились на Маомао, сидящей на кровати с закрытыми глазами.

— О чем мечтаешь, госпожа? — спросил Лян, и в его голосе звучала плохо скрываемая насмешка. — О спасении? О своем благородном воине?

Маомао медленно открыла глаза. Взгляд ее был пустым, как поверхность глубокого колодца.

— Я вычисляю период полураспада одного интересного алкалоида в печени человека при низкой температуре, — ответила она ровным, бесстрастным тоном. — Мечты — для тех, у кого нет фактов.

Лян на мгновение опешил. Он ожидал слез, молчаливой ненависти, может, попытки разговора. Но не этого — холодного, научного отстранения. Он фыркнул, но в его взгляде промелькнуло уважение, смешанное с настороженностью. Эта женщина была не такой, как другие. Ее нельзя было сломать грубой силой или простыми лишениями.

— Ешь, — бросил он, кивнув на поднос. — Господин Ганг велел передать: если передумаешь насчет книг, сообщи. Но только художественных. Никаких трактатов по химии.

Маомао молча подошла к столу. Она поняла намек. Ганг все еще пытался манипулировать, предлагая «культурный» отдых, но отрезая ее от реального оружия — знаний. Она не ответила. Она просто начала есть.

Тао, пока Лян наблюдал за ней, быстро и ловко заменил кувшин с водой. Его движения были отточенными, но когда его рука случайно коснулась ее руки, передавая хлеб, она почувствовала легкую дрожь. Не от страха. От нервного напряжения. Он что-то задумал.

После их ухода Маомао проверила кувшин. Вода была свежей, чистой. Но на дне... лежал еще один камешек. На этот раз не гладкий, а с острым краем. Недоработанный кремень. Он не мог серьезно поранить, но мог оставить царапину. Или... использоваться для письма по камню стены?

Она снова спрятала находку. Сердце ее забилось чуть чаще. Это был уже не просто жест. Это была попытка установить связь. Тао давал ей инструменты. Примитивные, но инструменты. Почему? Что он хочет? Или, что более важно, чего он боится, что заставляет его идти на такой риск?

Вечером, когда стемнело и свет лампы стал совсем призрачным, Маомао достала первый камень. Она перебирала его в пальцах, ощущая его гладкую, почти маслянистую поверхность. Он был похож на галактику в миниатюре — темная бездна со вспышкой света внутри. Она думала о Тао. Мальчишка. Испуганный, но не злой. Возможно, нанятый или завербованный недавно. Возможно, он не понимал до конца, во что ввязался. А теперь, увидев ее — беременную, раненую, но не сломленную женщину, — его совесть начала просыпаться.

Или это была ловушка? Ганг через него проверял ее, подбрасывая «надежду», чтобы потом жестоко ее отнять и посмотреть, как она сломается? Нет. Слишком сложно для Ганга. Он предпочитал прямые угрозы и демонстрацию силы. Такие тонкие игры были не в его стиле. Значит, Тао действовал самостоятельно.

Она положила камень обратно и легла, укрывшись тонким одеялом. Холод пробирался к костям. Она положила руку на живот.

«Еще один день прошел, — подумала она, обращаясь к ребенку. — Мы стали на день сильнее. И на день ближе к тому моменту, когда он найдет нас. А пока... у нас появился союзник. Слабый, испуганный, но союзник. Мы должны быть осторожны. Но мы должны использовать эту возможность».

Она заснула, и впервые за многие дни ее сон не был беспокойным и прерывистым. Она видела сон. Простой, ясный. Она стояла в их саду, а Ка Дзуйгецу сажал у забора новый куст чайных роз. Он обернулся, его лицо было спокойным, умиротворенным. Он улыбнулся ей, и в его глазах не было ни тени той бури, которая, как она знала, бушевала в нем сейчас в реальности. Во сне он был счастлив. И она тоже.

Проснулась она от звука шагов. Не в привычное время. Это были быстрые, нервные шаги. Не Тао. Не стражи. Кто-то еще.

Дверь распахнулась с необычной силой. В проеме стоял Ганг. Один. Без стражи. Его лицо было бледным, глаза горели лихорадочным блеском. На нем был дорогой, но помятый халат, как будто он вскочил с постели среди ночи. В руке он сжимал свернутый в трубку лист бумаги.

Маомао мгновенно пришла в себя. Она не вскочила. Она медленно села на кровати, откинув одеяло. Ее поза была спокойной, почти небрежной, но каждый мускул был готов к действию.

Ганг вошел, захлопнув дверь за собой. Он не подходил близко. Он остановился в нескольких шагах, его дыхание было немного учащенным.

— Ты, — прошипел он, и в его голосе не было слащавости. Была голая, неконтролируемая ярость, смешанная с чем-то похожим на страх. — Что ты сделала?

Маомао подняла бровь.

— Я? Сижу здесь. Сплю. Как вы и приказали. В чем проблема?

Ганг швырнул сверток бумаги к ее ногам. Он развернулся, и Маомао увидела почерк. Ее сердце замерло. Это был почерк Ка Дзуйгецу. Крупный, размашистый, яростный. Она не могла прочитать текст с такого расстояния, но видела несколько фраз, написанных с такой силой, что чернила прорвали бумагу в некоторых местах.

— «...верни ее... целой и невредимой... или я сотру твой род с лица земли... каждую ветвь... каждого щенка... начну с тебя... буду резать медленно... пока ты не умрешь от вида своих кишок...» — процитировал Ганг, его голос дрожал от бешенства. — Он знает! Он знает, что это я! Как?!

Маомао почувствовала прилив дикой, торжествующей радости. Он нашел след! Он знает! Он уже действует! Но лицо ее оставалось бесстрастным.

— Вы недооцениваете его, — холодно сказала она. — Вы всегда его недооценивали. Вы думали, что он просто воин с горячей головой. Но у него ум стратега и инстинкт хищника. Вы оставили следы. Он их нашел. И теперь... — она медленно подняла глаза на Ганга, — теперь вы в ловушке. Так же, как и я. Только ваша ловушка — это он.

Ганг заскрежетал зубами. Он сделал шаг вперед, его рука непроизвольно потянулась к кинжалу на поясе.

— Он ничего не сделает, пока ты у меня! — выкрикнул он. — Он будет метаться, как зверь, но не посмеет напасть! А если посмеет... — его взгляд упал на ее живот, и в нем вспыхнула настоящая, неприкрытая жестокость.

Маомао не отпрянула. Она встретила его взгляд с такой ледяной ненавистью, что он невольно отступил на шаг.

— Если вы тронете нас, — сказала она тихо, но так, что каждое слово врезалось в каменные стены, как клинок, — ваша смерть будет мгновенной. Потому что тогда ему уже нечего будет терять. И ни эти стены, ни все ваши люди не спасут вас от того, что он принесет сюда. Он превратит это место в ад. И вы будете первым, кто войдет в его огонь.

Они стояли, смотря друг на друга в полутьме, освещенные лишь дрожащим пламенем лампы. Два противника. Один — в ярости и страхе, другой — в ледяной, абсолютной уверенности.

Ганг первым отвел взгляд. Он тяжело дышал, его пальцы сжимались и разжимались.

— Он не найдет это место, — пробормотал он, но уже без прежней уверенности. — Это невозможно.

— Вы уже однажды ошиблись, думая, что что-то «невозможно» для него, — напомнила Маомао. — И где теперь ваше спокойствие?

Ганг резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. Засов задвинулся с оглушительным грохотом.

Маомао осталась одна. Дрожь, которую она сдерживала все это время, пробежала по ее телу. Но это была не дрожь страха. Это была дрожь от адреналина, от надежды, от дикой гордости за своего мужчину. Она подняла с пола письмо. Не могла читать его при свете лампы — могли подсмотреть в глазок. Но она прижала его к груди, чувствуя шероховатость бумаги, почти ощущая его гнев, его боль, его любовь через эти чернильные штрихи.

Он знал. Он был близко. И он не просил. Он требовал. И угрожал. По-настоящему.

Ее Ка Дзуйгецу.

Она спрятала письмо под матрас, рядом с камнями. Теперь у нее было три сокровища: камень-галактика, камень-кремень и клочок бумаги с его гневом. Этого было достаточно, чтобы продержаться. Чтобы бороться.

Она вернулась на кровать, но уже не могла спать. Она сидела, прислушиваясь к ночным звукам тюрьмы. И впервые за многие дни она услышала не только капли воды. Она услышала отдаленный лай собаки. Где-то на поверхности. Значит, они были не так глубоко под землей, как она думала. И значит, где-то там, в зимней ночи, уже шла охота.

Охотник вышел на след. И скоро он придет за своей добычей.

А она, добыча, будет ждать. Не пассивно. Активно. Готовясь. Потому что когда стены рухнут, она должна быть готова не упасть, а встать и пойти ему навстречу.

Что же можно сказать о Ка Дзуйгецу? Что он чувствовал все эти 7 дней? Вот сейчас я вам и расскажу.))

День первый после похищения.

Возвращение Ка Дзуйгецу в дом было отмечено не тишиной, а звенящей пустотой, которая ударила в него, едва он переступил порог. Он принес свежие травы, которые Маомао просила для нового обезболивающего отвара, и пучок дикого чеснока, который она любила добавлять в супы. На его лице еще играла легкая улыбка — он представлял, как она, скривившись от боли в плече, но с горящими глазами, начнет немедленно разбирать принесенные растения.

— Маомао, я вернулся, — позвал он, снимая сапоги в прихожей. — Смотри, что я нашел у ручья...

Ответом была тишина. Не та, мирная, когда она засыпала днем. Это была тяжелая, густая, неправильная тишина. Воздух в доме был холодным, будто огонь в камине давно потух. И запах... слабый, но отчетливый запах горелого масла и дерева.

Сердце Ка Дзуйгецу пропустило удар, потом забилось с такой силой, что кровь загудела в висках. Он бросил травы на пол и в два прыжка оказался в дверях спальни.

Картина, открывшаяся его глазам, навсегда врезалась в память, как раскаленный нож.

Кровать была пуста. Одеяло сброшено на пол. На тумбочке — опрокинутая, разбитая лампа, следы сажи и гари на дереве. На полу — лужица засохшего масла и осколки стекла. И на подушке... на подушке лежал аккуратно сложенный лист бумаги.

Он не побежал к кровати. Он замер на пороге, его тело окаменело. Глаза, цвета грозового неба, стали темными, как перед смерчем. В них не было ни паники, ни ужаса. Пока. Был только леденящий душу, абсолютный шок, за которым должна была последовать буря.

Он медленно, как во сне, подошел и поднял записку. Рука не дрожала. Она была твердой, как скала. Он развернул бумагу.

Он не побежал к кровати. Он замер на пороге, его тело окаменело. Глаза, цвета грозового неба, стали темными, как перед смерчем. В них не было ни паники, ни ужаса. Пока. Был только леденящий душу, абсолютный шок, за которым должна была последовать буря.

Он медленно, как во сне, подошел и поднял записку. Рука не дрожала. Она была твердой, как скала. Он развернул бумагу.

Почерк был ее. Почти идеальная копия. Но не совсем. Слишком ровный. Слишком... старательный. Настоящий почерк Маомао был быстрым, угловатым, с характерными завитками, которые она делала, когда торопилась. Здесь же каждая черта была выведена с нарочитой аккуратностью. Подделка.

Он прочитал текст один раз. Потом еще. И еще. Каждое слово прожигало его мозг. Ухожу. Не ищи. Прости.

Но его разум, уже отточенный годами войны и интриг, работал, пробиваясь сквозь нарастающую волну безумия. Подделка. Горелое масло. Сброшенное одеяло. Она бы не ушла. Никогда. Не оставила бы так. Не написала бы так. Ее похитили.

Мысль оформилась, кристально четкая и чудовищная. И в тот же миг что-то внутри него сломалось. Не рассудок. Что-то более глубокое, первобытное. То, что делало его человеком в ее присутствии. Это что-то испарилось, оставив после себя пустоту, заполненную только холодным, всепоглощающим гневом и животным инстинктом охотника.

Он не закричал. Не разорвал записку. Он аккуратно сложил ее обратно и сунул за пазуху, к сердцу. Потом повернулся и вышел из спальни. Его движения были медленными, точными, лишенными всякой суеты.
— Господин, я слышал... — начал он, но замолчал, увидев лицо Ка Дзуйгецу.

Того лица, которое знал Гаошунь — иногда сурового, иногда усталого, иногда смягченного улыбкой Маомао, — больше не существовало. Перед ним стояла маска из льда и стали. Глаза смотрели сквозь него, в какую-то далекую, кровавую точку на горизонте.

— Ее нет, — произнес Ка Дзуйгецу. Его голос был тихим, хриплым, будто его горло пережала невидимая рука. — Похитили. Поддельная записка. В спальне следы борьбы.

Гаошунь вскочил, его старое сердце екнуло от ужаса.

— Боже правый.. — прошептал он. — Кто? Зачем?

— Пока не знаю, — ответил Ка Дзуйгецу. Он уже шел к оружейной стойке. — Но узнаю. И они пожалеют, что родились.

Он взял свой длинный меч, привычным движением пристегнул его к поясу. Потом — два коротких кинжала, спрятал их в сапоги. Надел поверх рубахи кольчугу, которую не надевал со времен дворцовых волнений. Каждое движение было выверенным, экономичным. Внутри него бушевал ад, но внешне он был спокоен, как озеро перед бурей.

— Гаошунь, — сказал он, не оборачиваясь. — Осмотри периметр дома. Ищи следы. Любые. Размер обуви, обломки, капли крови, обрывки ткани. Все. Я осмотрю спальню.

Они работали молча, в кромешной тишине, нарушаемой лишь треском возрожденного Гаошунем огня в камине. Ка Дзуйгецу встал на колени у кровати. Его глаза, обычно такие выразительные, теперь сканировали пол, простыни, стены с безжалостной концентрацией хищника.

Он нашел:

Два чужих отпечатка сапог на полу у окна — крупные, с глубоким протектором, не местного фасона.
На простыне, рядом с тем местом, где лежала ее голова, — едва заметное пятно, похожее на высохшую слюну или пену. Наркотик. Ее усыпили.
На подоконнике — тонкие царапины от инструмента, которым вскрыли защелку снаружи.
И самое главное — под кроватью, в пыли, маленький, почти невидимый обломок. Ка Дзуйгецу поднял его. Это был кусочек темно-синей керамики, с характерным глазурованным краем. Черепок от дорогой чашки или вазы. Не их. Чужой. Он потер его между пальцами, потом поднес к носу. Слабо пахло благовониями. Дорогими, восточными. Такие использовали в домах высшей знати или... в личных покоях тех, кто любил выставлять свое богатство напоказ.
Тем временем Гаошунь вернулся, его лицо было озаренно grim надеждой.

— Господин, снаружи... у задней стены, ведущей в лес... следы. Несколько пар сапог. И... — его голос дрогнул, — и борозда. Будто что-то тяжелое волочили. По траве. Ведут в чащу.

Ка Дзуйгецу вышел наружу. Ночь была безлунной, но его глаза, привыкшие к темноте, видели достаточно. Он наклонился над примятой травой. Да, борозда. Глубокая. Ее волочили. Эта мысль заставила его сжаться внутри, но лицо оставалось каменным. Он пошел по следам, Гаошунь с факелом следом.

Следы вели вглубь леса, петляя между деревьями, но не пытаясь особенно скрыться. Похитители были уверены в себе. Или торопились. Через полкилометра следы вышли на старую, заброшенную охотничью тропу. И здесь... исчезли. Тропа была утоптана, камениста. Следы растворились.

Ка Дзуйгецу остановился. Он стоял посреди темного леса, его фигура, освещенная дрожащим светом факела, казалась огромной и зловещей. Он закрыл глаза, вдыхая холодный ночной воздух, как будто мог уловить в нем запах ее страха, ее духи.

— Они сели на лошадей здесь, — тихо сказал он. — Или в повозку. Дальше искать бесполезно. Ночью.

— Что будем делать, господин? — спросил Гаошунь, и в его голосе звучала не только преданность, но и отцовская боль. Он любил Маомао как дочь.

Ка Дзуйгецу открыл глаза. В них бушевала буря.

— Вернемся. Ты поедешь в город. С первым светом. Поднимешь тревогу. Соберешь всех, кому я доверяю. Стражников, которых знаю лично. Опросишь всех в округе: не видели ли чужих, не слышали ли лошадей ночью. Я же... — он повернулся и пошел обратно к дому, его шаги были тяжелыми, решительными, — я начну с того единственного клочка, что у нас есть. С этого черепка. И с этой записки. Кто мог подделать ее почерк? Кто ненавидит меня или боится ее настолько, чтобы пойти на такое? Кто пользуется восточными благовониями и носит сапоги со столичным протектором?

День второй.

Рассвет застал Ка Дзуйгецу в его кабинете. Он не спал. Перед ним на столе лежали черепок и записка. Рядом — карта местности и список имен. Всех, кто мог быть врагом. Список был длинным. У него, бывшего военачальника, а теперь фаворита императора, врагов хватало.

Гаошунь уже уехал, оседлав самого быстрого коня.

Ка Дзуйгецу сидел, уставившись на записку. Его лицо было изможденным, тени легли глубокими впадинами под глазами. Но в этих глазах горел не огонь бессонницы, а холодное, синее пламя ярости. Он взял записку и начал разбирать ее, как полководец разбирает карту перед битвой.

«Прости» — написано с дрожью в окончании. Фальшивой дрожью. Подделывавший пытался изобразить эмоцию, но перестарался.

«Боль, страх» — эти слова были слишком прямыми. Маомао, даже в отчаянии, выражалась иначе. Она использовала метафоры, сравнения. «Боль» могла бы стать «огнем в костях», «страх» — «тенью, пожирающей свет».

«Ребенка» — здесь почерк дрогнул по-настоящему. Писарь, возможно, сам отец, на миг вышел из роли. Или... это была невольная реакция на слово. Значит, тот, кто диктовал, знал о беременности. И использовал это.

Кто знал? Очень немногие. Врач, Гаошунь, несколько самых доверенных слуг в городе, которые готовили специальные продукты. И... те, кто следил за домом. Кто организовал первое покушение.

Мысль, как молния, пронзила его сознание. Первое покушение. Стрела. Ранение в плечо. Это была не попытка убийства. Это была провокация. Чтобы ослабить ее. Чтобы создать атмосферу страха. Чтобы... подготовить почву для этой записки! Чтобы ее «уход» выглядел логично.

Значит, одно и то же лицо стояло и за стрелой, и за похищением. Кто-то, кто хотел не просто убить Маомао, а заполучить ее. Живую. И использовать против него.

Но кто? Имя не приходило. Точнее, приходило слишком много имен. Каждое нужно было проверить. Отбросить. Это займет время. А времени нет.

Он встал и начал ходить по кабинету. Его шаги были тяжелыми, нервными. В голове проносились образы: ее улыбка, ее смех, ее серьезное лицо, когда она что-то изобретала. И тут же — темные образы: незнакомые руки, тащащие ее по лесу, холодную, беззащитную, испуганную... или уже мертвую? Нет. Он не допустил этой мысли. Не мог допустить. Если он допустит, то сойдет с ума. Он должен верить, что она жива. Что она борется. Как он знал, что она будет бороться.

Он остановился у окна, глядя на первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь туман над лесом. Его руки сжались на подоконнике.

— Где ты, моя маленькая? — прошептал он, и в его голосе, впервые за эти сутки, прозвучала не ярость, а сокрушительная, всепоглощающая боль. — Держись. Держись, ради всего святого. Я иду. Я найду тебя. И если они причинили тебе вред... — его голос сорвался, превратившись в низкое рычание, — я утоплю этот мир в крови.

Вернулся Гаошунь ближе к полудню. Он выглядел уставшим, но собранным.

— Господин, новости есть, но они запутанные. В деревне у подножия горы двое лесников видели прошлой ночью группу всадников. Шесть человек. Двое вели запасных лошадей с поклажей. Ехали на север, в сторону старых горных монастырей. Один из лесников говорит, что у одного из всадников на плаще был опознавательный знак... он не рассмотрел хорошо, но похоже на стилизованную горную грозу.

Ка Дзуйгецу нахмурился. Горная гроза? Это не его герб. И не герб никого из известных ему врагов. Это мог быть отвлекающий маневр. Или указание на место — горы. Или... ничего не значащая деталь.

— Что еще?

— Я поговорил с торговцем в соседней деревне. Он говорит, что неделю назад через его лавку проходила группа «охотников». Покупали провизию на долгий срок. Говорили с акцентом с юга. Один из них, самый молчаливый, случайно обронил монету не местного чекана. Серебряная, с печатью... — Гаошунь достал из кармана и положил на стол монету. — С печатью княжества Лян.

День третий после похищения.

Дом, некогда наполненный ее присутствием, ее запахами (трав, химикатов, свежеиспеченного хлеба), ее голосом, теперь был пустой скорлупой. Ка Дзуйгецу не мог находиться внутри. Каждый уголок кричал о ее отсутствии. Ее лаборатория на веранде, где склянки и реторты стояли нетронутыми, как священные реликвии. Ее любимое кресло у камина с брошенной на подлокотник книгой. Ее платок, забытый на столе в столовой.

Он спал урывками, сидя в кресле в кабинете, с мечом на коленях. Сны были короткими, кошмарными вспышками: он бежал по темному лесу, слышал ее крик, но не мог найти; он видел ее лицо, бледное и безжизненное, в луже воды; он держал в руках окровавленный лоскут ее платья. Он просыпался с рычанием, с холодным потом на лбу, и его рука уже сжимала рукоять меча. Гаошунь тихо ставил перед ним чашку крепкого, горького чая и тарелку с едой, которую Ка Дзуйгецу почти не касался.

Утром третьего дня прибыли люди. Не официальная стража — он не доверял им полностью после истории со стрелой. Это были его люди. Те, с кем он прошел огонь и воду. Бывшие солдаты его личного отряда, разведчики, следопыты, несколько доверенных чиновников из города, обязанных ему жизнью или честью. Их было человек двадцать. Они собрались в главном зале, и атмосфера была мрачной, напряженной.

Ка Дзуйгецу стоял перед ними. Он не сидел. Он был похож на изможденного, но смертельно опасного зверя на привязи. Его глаза обвели собравшихся, и каждый почувствовал ледяное прикосновение этого взгляда.

— Вы знаете, зачем вы здесь, — начал он, его голос был низким, хриплым от недосыпа, но каждое слово падало, как камень. — Маомао похищена. Три дня назад. Есть следы, ведущие на север, к горам. Есть свидетельства о группе всадников с южным акцентом, использующих монеты княжества Лян. Есть поддельная записка, имитирующая ее почерк. И есть этот. — Он положил на стол синий черепок. — Кто-то знал о ее беременности. Кто-то хотел, чтобы ее «уход» выглядел убедительно. Значит, это не просто похищение с целью выкупа. Это акт войны. Против меня. И они используют ее как оружие.

В зале повисло тяжелое молчание. Все знали, что значила Маомао для Ка Дзуйгецу. Все видели, во что превратился их господин за эти три дня.

— Мы разделимся на группы, — продолжил Ка Дзуйгецу, указывая на карту, разложенную на столе. — Первая группа под началом Цзиня — едет на север, по следу всадников. Опрашивает каждую деревню, каждый постоялый двор, каждую пещеру в радиусе пятидесяти ли. Ищет любые признаки постоя большой группы. Вторая группа, под началом Линя, — едет на юг, в княжество Лян. Тихо. Не официальным запросом. Узнать, кто из тамошних князьков или наемных капитанов мог на такое пойти. Проверить монетный двор, кто заказывал чеканку таких монет недавно. Третья группа остается со мной. Мы будем копать здесь. Кто мог подделать почерк? Кто имеет доступ к восточным благовониям и дорогой керамике? Кто в здешних краях ненавидит меня настолько?

Один из бывших солдат, седой ветеран по имени Бо, поднял руку.

— Господин, простите за вопрос... но что насчет самого очевидного? Стрела. Первое покушение. Могли ли это быть... старые враги из столицы? Те, кому не по нраву ваше возвышение и ваша связь с госпожой Маомао?

Ка Дзуйгецу кивнул, его взгляд стал еще холоднее.

— Список длинный, Бо. Очень длинный. Но у нас есть одна зацепка. Подделка почерка — это высший пилотаж. В столице есть всего несколько человек, способных на такое. Каллиграфы архивной службы, некоторые мастера печатей... и специалисты по фальсификациям в окружении определенных... придворных. Мы начнем с них.

Он отдал приказы четко, без эмоций. Но когда люди стали расходиться, готовить лошадей и снаряжение, Гаошунь подошел к нему.

— Господин, вы должны поесть. И поспать хоть немного. Вы не поможете ей, если упадете без сил.

Ка Дзуйгецу посмотрел на старика, и в его глазах на миг мелькнуло что-то похожее на благодарность, но тут же погасло.

— Я не могу, Гаошунь. Пока я не знаю, где она, что с ней... каждый кусок пищи стоит в горле комом. Каждая минута сна — это предательство. Она там, одна, возможно, раненая, напуганная... — его голос сорвался, и он отвернулся, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Я должен найти ее. Должен.

Гаошунь ничего не сказал. Он просто налил свежего чая и поставил чашку рядом с ним. Он понимал. Понимал слишком хорошо.

В тот день Ка Дзуйгецу отправился в город. Не как фаворит императора, а как тень. В простом плаще, с капюшоном, надвинутым на лицо. Его сопровождали двое из его людей. Он посетил старую, неприметную лавку в квартале ремесленников. Лавку, где продавали бумагу, чернила и где, как он знал, подрабатывал старый, слепой мастер каллиграфии, когда-то служивший в императорском архиве. Мастера звали Фэн.

Лавка пахла пылью, клеем и старой бумагой. Фэн сидел за столом, его мутные, невидящие глаза были устремлены в пустоту. Его руки, тонкие и жилистые, лежали на столе.

— Я чувствую тебя, воин, — сказал старик, не поворачивая головы. — Твои шаги тяжелы. От тебя пахнет гневом и отчаянием. Чем могу служить?

Ка Дзуйгецу положил перед ним поддельную записку.

— Мне нужно знать, кто это написал. Или, по крайней мере, чьей школы это почерк.

Фэн медленно провел пальцами по бумаге. Его кончики пальцев, чувствительные, как у музыканта, скользили по чернильным штрихам, ощущая давление, нажим, изгибы.

— Интересно... — прошептал он. — Очень искусно. Почти идеально. Но... есть напряжение здесь, в окончаниях. Писец старался слишком сильно. Он копировал, а не писал от себя. И... — он снова провел пальцем, — здесь, в иероглифе «страх»... легкий, едва уловимый росчерк вверх. Манера... манера учеников старого мастера Лу из канцелярии министерства церемоний. Но мастер Лу умер десять лет назад. Его ученики разбрелись... кто-то служит у князя Вэя, кто-то у маркиза Чжоу... а кто-то... — старик задумался. — А кто-то, помнится, устроился переписчиком к одному придворному... очень амбициозному, очень богатому. Тому, кто любит окружать себя красивыми вещами и умными людьми. Как его... Ганг? Да, кажется, к Гангу.

Сердце Ка Дзуйгецу упало, но не от страха. От леденящей ярости. Ганг. Имя, которое он слышал в контексте интриг, но не думал, что тот осмелится на такое. Богатый, тщеславный, коварный интриган. У него были причины недолюбливать Ка Дзуйгецу. И ресурсы. И наглость.

— Вы уверены? — спросил он, и его голос был тише шепота, но в нем звенела сталь.

— Уверенность — удел глупцов, — ответил Фэн. — Но мои пальцы редко ошибаются. Это почерк школы Лу. А самый талантливый из оставшихся в живых учеников Лу служит у Ганга. Молодой человек по имени Сяо. Очень одаренный, очень... амбициозный. И, как говорят, совершенно без принципов.

Ка Дзуйгецу оставил на столе тяжелый кошель с золотом.

— Благодарю вас, мастер Фэн. Ваша помощь не будет забыта.

Он вышел из лавки, и мир вокруг него казался другим. Теперь у него было имя. Не доказательство. Но направление. Ганг. Он почти чувствовал запах его дорогих духов, слышал его слащавый, ядовитый голос. Если это ты...

Но рассудок, все еще работавший где-то в глубине, шептал: Слишком очевидно. Ганг не дурак. Он бы не стал использовать своего собственного переписчика для такого. Если только... если только он не хотел, чтобы его заподозрили? Или если это двойная игра?

Он вернулся домой, где его ждала новая весть от группы Цзиня, ушедшей на север. Гонец прибыл, покрытый пылью и усталостью.

— Господин, мы нашли место ночевки. В пещере в десяти ли к северу. Кострище, конский навоз, обрывки провизии. И... это. — Гонец протянул ему тряпичный сверток.

Ка Дзуйгецу развернул его. Внутри лежала серебряная заколка для волос. Простая, но изящная. Он узнал ее. Это была ее заколка. Ту, что он подарил ей в прошлом году. Она почти никогда ее не носила, берегла. Значит, она оставила ее как знак. Намеренно. Чтобы он знал — она здесь была. И она жива, и она думает.

Он сжал заколку в кулаке, ощущая холод металла, впивающегося в ладонь. Боль была сладкой. Это был знак. Ее голос из темноты.

— Хорошая девочка, — прошептал он, и на миг его жесткие черты смягчились. — Умная девочка. Держись. Я на правильном пути.

Но гонец продолжал:

— И еще, господин... рядом с пещерой мы нашли тело. Мужчины. Убит ударом в спину. Обычная одежда, никаких опознавательных знаков. Но в его кармане... — гонец положил на стол еще один предмет. — Печать. Княжества Лян.

Ка Дзуйгецу нахмурился. Тело. Убийство. И печать Лян, брошенная рядом. Это было уже слишком. Слишком нарочито. Как будто кто-то очень хотел, чтобы он поверил в причастность Лян. И убил своего же человека, чтобы замести следы? Или это была инсценировка?

Голова шла кругом. Лян. Ганг. Север. Юг. Он чувствовал, как его затягивает в лабиринт лжи, где каждая улика вела в тупик или указывала в противоположную сторону.

День четвертый.

На четвертый день пришло известие от группы Линя, ушедшей на юг. Оно было неожиданным. Линь отправил сокола с коротким сообщением: «Княжество Лян в смятении. Правящий князь тяжело болен, внутренняя борьба за престол. Никто не санкционировал операцию на севере. Монеты старого чека, могли быть украдены из казны год назад. Следы ведут обратно на север, к границам наших земель. Высылаю подробного гонца».

Значит, Лян, скорее всего, не при чем. Их подставили. Украденные монеты, убитый человек с печатью... это была ложная тропа. Кто-то хотел отвести его внимание на юг, пока настоящие похитители уходили на север. Или... наоборот? Может, это двойной блеф, и они на юге?

Ка Дзуйгецу чувствовал, как бешенство и беспомощность борются в нем. Он привык действовать. Рубить с плеча. А здесь нужно было думать, анализировать, как в шахматах с невидимым противником, который на несколько ходов впереди.

Он собрал оставшихся людей.

— Меняем тактику, — сказал он. — Северная группа углубляется дальше, но осторожно. Ищет не большую группу, а признаки скрытого передвижения, постов наблюдения, тайных троп. Южная группа возвращается, но не сюда. Пусть идет по обратному следу тех, кто подбрасывал улики. Ищет, где они пересекали границу, где покупали провизию, где могли видеться с заказчиком.

А сам он решил действовать напрямую. Он написал короткое, яростное письмо. Не Гангу. Пока нет. Он написал тому, кто, как он знал, имел глаза и уши повсюду и кто, возможно, знал больше, чем показывал. Старому евнуху при дворе, Чэню, который когда-то был обязан ему жизнью. Письмо было не угрозой, а напоминанием о долге и предложением обмена информацией. Он просил узнать все о передвижениях Ганга за последний месяц, о его связях, о любых подозрительных покупках или отъездах из столицы.

Письмо было отправлено с самым быстрым гонцом, с паролем, известным только ему и Чэню.

Остаток дня он провел, изучая карту северных гор. Старые монастыри, заброшенные шахты, охотничьи домики знати... мест, где можно спрятать пленницу, было множество. Он отмечал каждое, составляя маршруты для поиска. Его пальцы водили по карте, и он представлял, как она, его Маомао, сидит где-то в каменной клетке, холодная, голодная, но не сломленная. Он знал ее. Она не будет плакать. Она будет искать слабое место. Она будет бороться. Эта мысль и согревала, и разрывала сердце. Он хотел, чтобы она плакала, чтобы звала его. Это было бы естественно. Но она была сильной. Слишком сильной. И он любил ее за это. И ненавидел обстоятельства, которые заставляли ее быть сильной.

Вечером Гаошунь принес ему еду — на этот раз наваристый бульон с мясом и овощами.

— Выпейте хоть бульон, господин, — умолял старик. — Вы таете на глазах. Она вернется и будет в ярости, увидев, во что вы превратились.

Ка Дзуйгецу взглянул на него, и ответил — спасибо, но нет. Я не буду. — сейчас это ему меньше всего хотелось. Одна лишь мысль — найти маомао..

День шестой после похищения.

Шестой день принес первый снег. Тонкий, колючий, он засыпал желтую траву и оголенные ветки деревьев, превращая мир в черно-белую гравюру. Для Ка Дзуйгецу этот снег был не красотой, а новым врагом. Он скрывал следы, замедлял передвижение, забирал последние остатки тепла из и без того ледяного сердца.

Он стоял на пороге дома, кутаясь в плащ, и смотрел, как снежинки тают на его горячей коже. Его дыхание вырывалось белыми клубами. Внутри бушевала тихая, всепоглощающая буря. Шесть дней. Сто сорок четыре часа неизвестности. Каждый час отзывался в нем глухой, ноющей болью, как удары тупым ножом.

Гаошунь вышел, неся две кружки дымящегося чая. Он молча протянул одну Ка Дзуйгецу.

— Гонец от Чэня вернулся, — тихо сказал старик. — Ждет в кабинете.

Ка Дзуйгецу кивнул, не отрывая взгляда от леса. Он выпил чай залпом, не чувствуя его вкуса и жара, и повернулся внутрь. Его движения были механическими, будто тело двигалось само по себе, пока разум был прикован к одной-единственной мысли: Где она?

В кабинете ждал молодой, щуплый мужчина в простой одежде курьера. Его глаза бегали по сторонам, выдавленные нервным напряжением. Увидев Ка Дзуйгецу, он низко поклонился.

— Господин. Старец Чэнь передает вам это и просит быть осторожным. Огонь, который вы хотите разжечь, может спалить и вас.

Ка Дзуйгецу взял небольшой, аккуратно запечатанный свиток. Он разломил печать — не императорскую, а личную, с изображением цикады, символом Чэня. Он развернул свиток и начал читать. Его глаза бежали по строчкам, и с каждой новой строкой его лицо становилось все жестче, а в глазах разгорался тот самый холодный, синий огонь.

Чэнь писал четко, без лишних слов:

«Дорогой друг. Запрос твой получил. Тема скользкая. Ганг, о котором ты спрашиваешь, ведет себя... необычно. После твоего отъезда в поместья он почти не появлялся при дворе. Ссылается на нездоровье. Но мои маленькие птички поют, что нездоровье его странное. Он не принимает лекарей. Вместо этого к нему часто наведываются люди незнатного вида, с севера. Один из его управляющих недавно закупил большое количество провизии не через обычные каналы, а через подставных торговцев. Провизию грузили на мулов и увозили на северную дорогу. Что касается его переписчика Сяо... молодой человек исчез. Неделю назад. Официально — уехал к больной матери в деревню. Но мать его, как выяснилось, здорова и живет в двух днях пути к югу. Еще одна деталь: три дня до предполагаемого отъезда Сяо, Ганг посетил старого мастера Лу (того самого, чья школа), якобы заказав у него каллиграфический свиток для подарка императору. Мастер Лу стар и болен, но его жена слышала, как Ганг настойчиво расспрашивал старика о технике подражания почеркам. Старик, видимо, что-то проболтался. Больше я пока не знаю. Будь осторожен. Ганг — змея. И если он задумал недоброе против тебя через твою драгоценность, то он подготовился. У него есть могущественные покровители, которые тоже недолюбливают твое растущее влияние. Не нападай в лоб. Ищи. И если найдешь... убедись, что не оставишь свидетелей. Чэнь.»

Ка Дзуйгецу дочитал и медленно свернул свиток. Его пальцы сжали бумагу так, что она смялась. В голове складывалась картина. Не полная. Но уже не такая туманная. Ганг. Северная дорога. Провизия. Исчезнувший переписчик, способный подделать почерк. Все сходилось. Слишком хорошо сходилось.

Он поднял глаза на гонца.

— Передай Чэню мою благодарность. И скажи, что его предупреждение услышано. Но когда речь идет о том, что дороже жизни, осторожность — это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Гонец поклонился и быстро удалился, растаяв в белесой дымке снега за окном.

Ка Дзуйгецу остался один. Он подошел к камину и бросил в огонь свиток Чэня. Бумага вспыхнула ярким пламенем, осветив его лицо — изрезанное усталостью, но непреклонное. Он смотрел, как огонь пожирает слова, превращая их в пепел. Потом повернулся к столу, где лежала карта.

— Гаошунь! — позвал он, и его голос прозвучал громко в тишине дома.

Старик появился в дверях мгновенно.

— Господин?

— Собирайся. Мы едем. Небольшая группа. Ты, я и четверо лучших следопытов. Мы поедем по северной дороге. Не по следу всадников. Мы будем искать следы мулов с провизией. Искать места, где большая группа могла бы укрыться надолго. Пещеры, заброшенные усадьбы, старые горные укрепления. И мы будем спрашивать. Не стесняясь. — В его голосе зазвучала та самая опасная, хищная нота, от которой сжималось сердце. — Если кто-то видел что-то и боится говорить, мы убедим его, что бояться нужно того, кто придет после нас, если мы не найдем то, что ищем.

Гаошунь кивнул, не задавая лишних вопросов. Он видел это состояние у своего господина раньше, но никогда в такой концентрации. Это была не ярость. Это было холодное, расчетливое безумие. Опаснейшее из всех состояний.

Пока Гаошунь собирал снаряжение, Ка Дзуйгецу вышел на веранду, в ее лабораторию. Он стоял среди склянок и сушившихся трав, и его охватила такая волна тоски, что он едва устоял на ногах. Он взял в руки пузырек с каким-то синим порошком. Она объясняла ему его свойства неделю назад, ее глаза горели энтузиазмом. Он тогда слушал вполуха, больше глядя на ее оживленное лицо, на ее руки, жестикулирующие в воздухе.

«И если смешать это с экстрактом корня мандрагоры, получится мощный седативный препарат, но дозировка должна быть точной до миллиграмма, иначе...»

«Иначе что?» — спросил он, притворяясь заинтересованным.

«Иначе пациент уснет навсегда, — ответила она, и в ее глазах мелькнула тень. — Но это же не про нас. Мы всегда будем осторожны.»

«Всегда». Какое глупое, наивное слово. Ничего не бывает «всегда». Особенно счастье. Особенно покой.

Он поставил пузырек на место, стараясь поставить его точно так, как он стоял. Потом его взгляд упал на маленький деревянный ящичек с инкрустацией. Ее шкатулка для личных вещей. Он никогда в нее не заглядывал. Это было ее пространство. Но сейчас... он медленно открыл крышку.

Внутри лежали безделушки: несколько засушенных цветов, красивый камень с реки, пара старых, стертых монет... и в самом низу, завернутый в шелковый платок, был небольшой портрет. Не нарисованный, а вырезанный из тонкого дерева. Его профиль. Он узнал свою собственную, слегка надменную линию носа, упрямый подбородок. Она вырезала это. Сама. Когда? Он никогда не видел.

Он взял портрет в руки. Дерево было гладким, отполированным от частых прикосновений. Она держала его в руках. Думала о нем. Когда он был далеко. Или просто так.

В его горле встал ком. Глаза затуманились. Он быстро положил портрет обратно, захлопнул шкатулку и вышел на холодный воздух, как будто он мог сжечь эту внезапную, невыносимую нежность. Сейчас нельзя быть нежным. Сейчас нужно быть сталью. Огнем. Местью.

Через час они выехали. Шесть всадников в плащах, подбитых мехом, против колючего ветра и снега. Ка Дзуйгецу ехал впереди, его спина была прямой, взгляд прикован к дороге, уходящей в белую мглу. Внутри него горел новый огонь — не только ярость, но и целеустремленность. У него было имя. У него было направление. И он не остановится, пока не найдет ее. Или не умрет.

День седьмой.

Седьмой день они провели в седле, продвигаясь на север по старой горной дороге. Снег прекратился, но небо оставалось свинцовым, предвещая новый шторм. Они опрашивали редких путников, заезжали в одинокие хутора. Ответы были уклончивыми, полными страха. Да, видели караваны с провизией. Нет, не знаем, чьи. Да, слышали о странных людях в горах. Нет, не хотим проблем.

Ка Дзуйгецу не угрожал открыто. Но его присутствие, его ледяной взгляд, его молчаливая, подавляющая ярость делали свое дело. Один старый угольщик, в хижине которого они остановились погреться, под давлением этого немого взгляда пробормотал:

— Месяц назад... группа людей. Не местные. Снимали старую сторожку лесника в ущелье Вороньем. Платили серебром. Много. Говорили, что проводят... геологические изыскания. Но инструментов никаких не было. Только ящики с едой. И оружие. Много оружия.

Ущелье Воронье. Ка Дзуйгецу отметил его на карте. Это было в стороне от основного пути, в глухом, труднодоступном месте. Идеально для тайной базы.

К вечеру они добрались до маленького горного городка у подножия перевала. Это был последний оплот цивилизации перед дикими землями. Здесь была почтовая станция и несколько постоялых дворов. Ка Дзуйгецу решил остановиться здесь на ночь. Нужно было дать отдых лошадям и людям. И... нужно было сделать следующий шаг.

Он снял комнату в лучшем (что не означало хорошем) постоялом дворе. Комната была крошечной, пропахшей дымом, влажным деревом и кислым пивом. Но здесь был стол, стул и возможность уединиться.

Ка Дзуйгецу сел за стол, поставив перед собой свечу. Он достал лист дорогой, плотной бумаги, чернильницу и перо. Он сидел несколько минут, глядя на пустой лист, собираясь с мыслями. В голове проносились образы: ее улыбка, ее гнев, когда он был неправ, ее спокойное лицо во сне. И тут же — темные тени: Ганг с его масляной улыбкой, холодные стены темницы, ее возможные страдания.

Он окунул перо в чернила и начал писать. Не быстро. Каждое слово выходило из-под его пера с тихим скрипом, будто высекалось на камне. Он не сочинял. Он изливал. Изливал всю накопившуюся за семь дней ярость, боль, отчаяние и обещание мести. Он не угрожал расправой. Он описывал ее. Детально, с леденящей душу конкретикой. Он писал о том, как найдет того, кто это сделал, и как будет разбирать его по кускам, начиная с пальцев и заканчивая сердцем, причем так, чтобы тот оставался в сознании до самого конца. Он писал о том, как уничтожит все, что дорого этому человеку: его род, его имения, его имя в истории. Он писал кровью своей души, и чернила на бумаге казались действительно багровыми.

Это было письмо не для переговоров. Это был психологический удар. Выстрел в темноту. Он адресовал его Гангу. Не по официальным каналам. Он отдал его одному из своих людей, мастеру скрытных доставок.

— Этот свиток должен оказаться на его прикроватном столике. В его спальне. Где бы он ни был. Чтобы он проснулся и увидел его. Чтобы он понял, что стены его убежища — ничто. Что я уже рядом. Что я знаю. И что я приду.

Гонец, мужчина с бесстрастным лицом и глазами цвета мокрого камня, взял свиток, спрятал его в потайной карман и кивнул.

— Он будет доставлен, господин.

После его ухода Ка Дзуйгецу вышел во внутренний дворик постоялого двора. Ночь была морозной, звездной. Воздух обжигал легкие. Он стоял, запрокинув голову, глядя на бесстрастные, холодные звезды. Где-то под ними, в какой-то каменной щели, была она. Его Маомао. Возможно, в эту самую минуту она тоже смотрела на звезды через решетку или узкую бойницу. Думала о нем. Верила в него.

— Я близко, — прошептал он в ледяную ночь, и его слова застывали в воздухе белым паром. — Очень близко. Продержись еще немного. Я уже иду. И когда я найду тебя... я никогда больше не отпущу. Никогда.

Он стоял так долго, пока холод не проник до костей. Потом вернулся в комнату, но не лег спать. Он сел на жесткую кровать, положил меч рядом с собой и уставился в темноту. Его мысли были далеко. В ущелье Вороньем. Завтра они отправятся туда. И если она там... если она там...

Он сжал рукоять меча. Завтра будет днем истины. Или днем крови. Скорее всего, и тем, и другим.

От автора:
Прошу прощения за такое долгое отсутствие. Сами понимаете, конец четверти, плюс у меня были спортивные сборы, а там особо не попишешь. Далеко от канона. Прошу прощения за несостыковки и ошибки. Надеюсь вам понравилось. Пишите в комментариях, буду рада прочитать ваши отзывы! Спасибо за прочтение. Всех люблю! ❤️